Сказки от психолога

День первый: Кара-барас

Замок тонул в темноте. Древняя Печать трещала по швам, и багровое зарево за окнами не было закатом — оно было предупреждением. Демоны Хаоса уже скреблись и пытались разрушить мир или мозг, демонам все равно.
Это царапанье с той стороны Печати было до боли знакомым: точно так же кто-то упорно ковыряет стену этажом выше, когда все уже хотят спать. От этой обыденности становилось страшнее всего: будто хаос научился притворяться бытовым шумом.
И замок, казалось, уже начинал рассыпаться на отдельные камни — как забытый черновик, распадающийся на невнятные отрывки, из которых уже не собрать прежней истории.

Дон Кихот стоял у окна и смотрел на горизонт. Руки машинально поправляли воображаемый шлем — пальцы скользили по пустоте, натыкались на воздух, и он морщился, вспоминая, что таз остался в углу. Он ссутулился и сразу стал старше, ниже, обычнее — просто пожилой человек с усталыми глазами, который слишком долго играет роль.
— Опять, — пробормотал он. — Опять эта хрень. Печать трещит, демоны ломятся, а я стою тут как бессмертный идиот и не знаю, что делать. Артефактов нет, суперсила отсутствует, на свои силёнки в двадцать первом веке никто уже не надеется и понятно почему.

Он провёл рукой по лицу. В голове шумело — века смешались в кашу. Семнадцатый век: наивность как добродетель, мельницы как великаны. Восемнадцатый: просвещённый цинизм, пришлось быть брутально-куртуазным, чтобы не выглядеть дураком. Девятнадцатый: романтика, дуэли, любовь. Двадцатый… Двадцатый он не вспоминал. Там было что-то, после чего он поклялся больше никогда не верить в конкретную идею. Только в абстрактное спасение. Потому что, когда он поверил конкретно, мир рухнул. И его хоронили. Он помнил, как лежал в гробу, а люди плакали и говорили: «Он был герой». А потом они начали в него верить снова — и он вновь воскрес. С тех пор он понял: его вечность держится на чужой вере. На чём держится он сам, он не знал, только был уверен, что должен спасать мир. Даже когда не хочет. Даже когда устал до костей.

— Вот дерьмо, — сказал он тихо. — Я просто хочу отсидеться. Налить вина, закрыть ворота и пусть демоны жрут соседей. А хаос жрет демонов. Но я не могу. Потому что я — Дон Кихот, мать вашу. Вечный персонаж.

Замок за его спиной колыхнулся. Стены стали прозрачными на секунду — и снова обрели плоть. Дон Кихот замер, прислушиваясь. Он знал это чувство: мир проверял его на прочность. Если он сейчас усомнится — замок исчезнет. И он останется один в чистом поле с тазом на голове, без всякой надежды — и со всеми рухнувшими на него демонами.

— Нет, — сказал он громко. — Нет, я не усомнюсь. Я — рыцарь Печального образа. Я — вечный спасатель мира. Я перечитал все книги, я видел все и я знаю: чтобы мир не рухнул, мне нужно найти Санчо Пансу. Потому что в одиночку не спасают. В одиночку только умирают. А я слишком много раз умирал в книгах, чтобы делать это по-настоящему.
Он тряхнул головой, отбрасывая навязчивые мысли, и подошёл к ящику, который стоял под кроватью. На крышке было написано: «21-й век». Рядом — ящики с другими веками. Из двадцатого почему-то выглядывала будёновка. Он не стал её трогать — только передёрнул плечами, как от холода, и закрыл глаза.
— Нужен Санчо, — прошептал он. — Но Санчо-то не наказан бессмертием. А может, и наказан, но ему в каких-то других мирах приходится искать другого Дон Кихота. Мы разминулись. Как всегда.

Замок снова колыхнулся. На этот раз сильнее. Дон Кихот открыл глаза и посмотрел в угол, где стояла заржавевшая утварь. Ведро. Тазик. Горшок. В разные времена они изображали разные вещи. Сейчас ему нужно было что-то волшебное — какой-то предмет, чтобы найти Санчо. Он взял таз. Тяжёлый, холодный, ржавый. Надел его на голову — и мир сразу обрёл очертания.
— Так лучше, — сказал он, и в голосе появилась твёрдость. — Теперь я — рыцарь. Теперь я могу выйти.

Он вышел из замка. Как обычно, замок был не виден, но попахивал — сыростью, горелой кашей и кошками. Он остановился на пригорке, задрал голову к багровому небу и заорал что было мочи:
— Санчо! Приди! Приди спасать мир! Скоро прорвутся демоны, Печать разрушится, и нам надо поверить в себя! Поверить так, чтобы забыть, что мы — те самые вечные персонажи, которые верят, как идиоты в собственные бредни! Приди, Санчо!
Он изо всех сил ударил в медный таз. Звон разнёсся над полем, будто похоронный колокол по всем погибшим иллюзиям. И замер.
За его спиной раздалось раздражённое покряхтывание. А затем голос — сухой, колючий, как лавровый лист, который воткнули в банку с рисом:

— И ударил в медный таз, и вскричал Кара-барас! А я всё гадала, как будут наказывать в вечности психологов. Видимо, истероидными шизоидами.

Дон Кихот обернулся. Позади него стояла невысокая, немолодая и недобрая женщина. Её взгляд был тяжёлым — она смотрела на него с раздражением, как смотрят на слишком громкого пациента в приёмной. Она задирала голову, потому что сама была ростом метр пятьдесят шесть, а он — даже без шлема — казался гигантом.

Дон Кихот забыл обо всём. Таковы были правила этой вселенной: когда он находил Санчо, он окончательно впадал в детство. В глазах загорелся тот самый безумный огонь, который он носил сквозь столетия. Он выпрямился, расправил плечи, и ржавый таз на его голове вдруг заблестел, как настоящий шлем.
— Кто ты, дитя моё? — спросил он с лаской. Голос стал витиеватым, книжным, с оборотами из рыцарских романов. — Какая судьба привела тебя в эти мрачные земли, где даже ветер стонет от отчаяния? Не бойся, я защищу тебя от любой напасти! Я — Дон Кихот из Ла-Манчи, вечный рыцарь, победитель великанов, освободитель пленённых дам и защитник всех обиженных! Назови своё имя, и я внесу его в свой список!

Ведьма вздохнула так, будто несла этот вздох через пять веков.
— Санчо Панса, — сказала она сухо, без тени улыбки. Она сложила руки на груди и добавила с ледяной усмешкой: — Но если ты будешь доставать меня этими дурацкими вопросами, я превращу тебя в жабу. Или, что хуже, в нормального человека. Я тут, понимаешь ли, работаю. Спасаю не мир, а уставших идиотов, которые веками верят в собственные бредни. И вот, пожалуйста — самый древний экземпляр.

Дон Кихот моргнул. До него не сразу дошло. Потом улыбка медленно сползла с его лица, и он нахмурился:
— Так ты… ты не Санчо? Ты — ведьма?
— А какая разница? — она вздохнула и закатила глаза. — Ты звал помощника. Я пришла. Но предупреждаю: я не буду тащиться за тобой и слушать, как ты именуешь мельницы великанами. У меня своя работа. Лечить головы.

Дон Кихот на мгновение сник. Плечи опустились, таз чуть съехал набок. Он снова стал похож на пожилого человека с переутомлением. Потом он вдруг встрепенулся, прищурился и спросил пронзительно:
— А это правда, что ты можешь дать мне волшебные слова? Чтобы мир спасти?
Ведьма скрестила руки на груди и посмотрела на него с таким видом, будто размышляла, не вызвать ли санитаров.

— Могу, — сказала она нехотя. — Я ведьма, знаешь ли. Но просто так я тебе их не дам.
— Торгуешься? — Дон Кихот выпрямился и снова стал рыцарем. — О, я знаю толк в торге! Семнадцатый век научил меня, как торговаться с мельниками за муку! Говори свою цену, дитя моё!
— Не называй меня «дитя», — отрезала ведьма. — Я старше, чем ты думаешь. И цена будет такой: я даю тебе заговоры. Но ты, — она подняла палец, — ты один раз в сутки, ровно в полдень, будешь повторять одну фразу. Не перебивай! Если ты скажешь её — то фраза превратится в заговор. Не скажешь — пеняй на себя, демоны тебя сожрут.

Дон Кихот нахмурился ещё сильнее. Ему казалось, что её слова похожи на какую-то странную абракадабру. И он честно сказал об этом:
— Это похоже на какую-то странную абракадабру. Ты точно ведьма? Мне кажется, ты хочешь просто надо мной посмеяться.
— Я не смеюсь, — она посмотрела ему прямо в глаза. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то человеческое — усталость, смешанная с участием. — Я хочу, чтобы ты запомнил эти слова и повторял, пока мир не спасёшь. Или пока не поймёшь, что мир не снаружи — он внутри.
— Ладно, — Дон Кихот пожал плечами. Ему надоело спорить. Он был практичным в своей безумной логике: если она говорит, что это работает — значит, работает. В конце концов, когда он был рыцарем, он делал много странного — и это помогало. — Согласен. Так и быть, я буду повторять твои слова. Скажи, какие.
Ведьма наклонилась к нему и произнесла шёпотом, чётко, каждое слово:
— Сегодня в полдень ты скажешь: «Я заслуживаю быть счастливым, даже когда не спасаю мир».

Дон Кихот застыл. Он думал, что услышит заклинание — что-то вроде «Абракадабра» или «Кара-барас». А услышал это. Он почесал затылок под тазом.
— А это… это точно магия? — неуверенно спросил он.
— Самая сильная, — сказала ведьма с каменным лицом. — Проверено веками.
Он хотел спросить ещё о чём-то, но ведьма вдруг тихо сказала, почти про себя, так, что он едва расслышал:
— Это вызов для психотерапевтов… встречать Дон Кихотов.
— Что? — переспросил он.
— Ничего, — она устало махнула рукой. — Ты узнаешь, когда завтра скажешь следующую фразу.
Дон Кихот улыбнулся. Ему показалось, что он нашёл своего человека.

Что же, в разные века — разные типы психологов. С Санчей XVII века мало что сравнится… Этот упор на «пожрать и поспать» был хорош. Но и эта Санча ничего, слова вроде приятные. А если ещё и демоны отвалят, то вообще красота.

— Как мне тебя называть? — спросил он. — В конце концов, я хочу знать имя своего оруженосца.
Ведьма раздраженно посмотрела на него.
— Называй Санчо Панса. Так будет правильно.
Дон Кихот довольно хмыкнул, снова поправил таз на голове и протянул ей руку.
— Договорились.
— Договорились, — ответила ведьма и пожала его ладонь. Пальцы у неё были холодные, но рукопожатие — крепкое.

Над замком взошло багровое солнце. Демоны ещё не пришли. Но они уже чувствовали: в этой вселенной появилась новая пара. Безумный рыцарь и его ведьма-психотерапевт. И это было даже страшнее, чем Печать. Потому что такие пары всегда побеждали через проигрыш. И это бесило демонов больше всего.

— Идём, — сказала ведьма, разворачиваясь и шагая к замку. — Показывай свою Печать. Разбираться будем.
— А ты поможешь мне её спасти? — спросил Дон Кихот, семеня следом.
Ведьма остановилась на мгновение и бросила через плечо:
— Я помогу тебе спасти не Печать, а твою голову. Мир спасётся сам — когда ты перестанешь искать его снаружи. Но ты пока не готов это понять. Поэтому идём, герой. Будем закрывать дыру и в башке, и в мире.

Так закончился первый день. Ведьма вошла в замок. Дон Кихот впустил её. Что будет завтра в полдень — никто не знал. Даже демоны.

иллюстрация Саввы Бродского

День второй. Пепел и дракон

Накануне.

— Санчо, в полдень. Я сказал то слово, которое должен был сказать, — произнёс Дон Кихот. — Скажу тебе, друг мой: я почувствовал себя лучше. Но Печать всё ещё пульсирует, и я жду обещанную помощь, чтобы остановить демонов.

— Завтра. Всё завтра, — сонно проговорила Санчо и завалилась спать на небольшую походную кровать, стоящую у очага. Рыцарь расположился с другой стороны — на соломе, на матрасе. — Завтра, всё завтра, — повторила ведьма и моментально заснула.
— — —

Когда Санчо открыла глаза, она увидела, что Дон Кихот аккуратно что-то сыплет. На столе стояла разбитая чашка, блюдце, два кинжала и пара булыжников. Всё это было засыпано странной серой смесью. В углу комнаты висело старое зеркало — пыльное, в трещинах, с тусклой амальгамой. Оно давно никого не отражало по-настоящему.

— Боже, что это? — спросила Санчо.
— Пока ты спишь, приходится спасать мир, — ответил Дон Кихот. — Есть старый проверенный способ: нужно намазать Печать драконьей кровью — и тогда мы её закроем. Но я не знаю, где водятся драконы в нашей местности. Поэтому делаю моделирование.
— Моделирование?
— Это пепел. Я полночи жёг книги, похожие на фэнтези. Смотри, какой хороший пепел получился! Сейчас я его рассыплю по столу — и получится выгоревшая пустыня, по которой мы как бы пойдём за драконом. И этим приманим настоящего.
— Во-первых, что это? Ты что, сжёг книги? — раздражённо спросила Санчо.
— Да, очень плохую литературу по фэнтези. Там ещё были какие-то странные названия… Кажется, «Красная книга» и «Трансформация снов».
— Боже! — ведьма схватилась за голову. — Лучше бы я продолжала спать. Покажи мне тот листик, который валяется на полу.

Она поднесла его к глазам и прочитала:
«Но на третью ночь одинокая цепь хребтов перегородила мне путь, позволив войти лишь через узкую горловину долины. Я шёл между двумя высокими каменными склонами, мои ступни были изранены о зубчатые камни, я ступил на белую сторону — это лёд. Ну, так и должно быть. Узкий путь извивался вверх вдоль вертикальных скал до самого гребня горы. На вершине, когда я достиг прохода, я увидел огромного человека, приближающегося с другой стороны. На его величественной голове было два бычьих рога, чеканный набор доспехов покрывал его грудь, его чёрная борода была взъерошена и украшена изысканными камнями. Гигант держал в руке сверкающий меч — такие использовались для забоя быков. И ещё до того, как я успел отправить свой земляной испуг, гигант уже стоял передо мной. Это Издубар, могущественный человек-бык. Он стоит и смотрит на меня».

Санчо подняла глаза от листка и посмотрела на Дон Кихота с той смесью ужаса и обречённости, которая стала её обычным состоянием при общении с ним.

— Это же Издубар, — тихо сказала она. — Ты сжёг «Красную книгу» Юнга, чтобы сделать пепел для моделирования и призыва дракона? Ты понимаешь, что Издубар — это умирающий бог? Дракон, о котором ты говоришь, не в пустыне. Он здесь. В твоей голове.
— Но мне нужна кровь! — возразил Дон Кихот. — Реальная кровь, чтобы запечатать Печать! А не метафоры!

Дон Кихот снова склонился над столом, сосредоточенно подсыпая пепел. Ведьма чихнула — и в воздух взлетел огромный столб пыли и пепла.
— Осторожнее! — закричал Дон Кихот.
— Ты пепел песком не смешал?
— Каким ещё песком?
— Белым. Иначе потом всё будет на твоём лице, на моём лице и в супе. Люди, которые хотят красиво развеять прах, узнают это слишком поздно. Давай таз.

Дон Кихот сразу же согласился. Он принёс тазик и осторожно стал насыпать горы песка с пеплом на стол между разбросанными предметами.

— Прекрасная выжженная пустыня получилась, — ответила Санчо.

Она долго смотрела на Дон Кихота саркастическим взглядом. Он стоял над столом, сжимая в руках таз, и с нетерпением ждал, когда на импровизированной пустыне появится дракон.

В углу комнаты, в старом зеркале, мелькнуло какое-то движение. Дон Кихот резко обернулся — там никого не было. Только пыль на стекле и трещины, похожие на паутину.
— Тебе показалось, — сказала Санчо. Но она тоже смотрела в зеркало.

Дон Кихот снова повернулся к столу. И снова — краем глаза, левее, в мутной глубине стекла, что-то шевельнулось. Тень. Она была смутно знакома, но невозможно было понять, кто это. Ни возраста, ни черт — только очертания, дрожащие, как марево.

— Санчо, — позвал Дон Кихот, не оборачиваясь. — Ты это видишь?
— Что именно? — спросила она. Но голос у неё был странный — осторожный, как у человека, который боится спугнуть зверя.
— Там кто-то есть, — сказал он.
— Где? — переспросила Санчо.

Она подошла и встала рядом. Теперь они оба смотрели в зеркало. Тень не двигалась. Она просто стояла там, по ту сторону стекла, и её лицо было размытым, как старая фотография.

Дон Кихот моргнул. Тень исчезла. Только след от ладони остался на стекле — чёткий отпечаток в сером налёте.
— Я не понимаю, — сказал он. — Что это было?
— Не знаю, — ответила ведьма. — И не хочу знать.
Она отошла от зеркала и снова села за стол. Дон Кихот смотрел на отпечаток на стекле.

Она помолчала и спросила:
— Кого в твоей семье не хотели бы сажать за семейный стол?

Дон Кихот вздрогнул. Его лицо дрогнуло, и ведьма увидела сразу отсвет старой, застарелой боли.

— Моего деда, — тихо сказал он. — С материнской стороны. Он не умел читать. И в какой-то момент, в приступе ярости, выбросил все материнские книги. Мама не вытерла пыль в его кабинете. Он пришёл, увидел, что она не убралась, и… — Дон Кихот замолчал. — Она плакала, когда рассказывала мне об этом. Даже спустя много лет. Он был нашим драконом, он всех уничтожал.

Санчо кивнула. Она смотрела на него без обычной иронии.
— Понятно. Могу даже предположить, что ты и читаешь-то так много, как будто пытаешься прочитать то, что не успела прочитать твоя мама.

— Да. Наверное, так и есть, — тихо сказал Дон Кихот. — Мы с ней… мы никогда не говорили об этом прямо, но я всегда чувствовал, что читаю для нас двоих.

— А как твоя мама защитилась от него? — спросила Санчо.

Дон Кихот подумал. На его лице появилась странная тень.

— Она стала много думать. Она не могла читать — но стала придумывать свои истории. И рассказывала мне их.

— То есть она стала фантазёркой, — подтвердила Санчо. — Пожалуй, так. Твой дед похож на того, кого ты ищешь в зеркале. Его злость не дала вам свет. Она только сделала свет необходимым. Я сейчас не хочу даже узнавать, почему он стал таким. Но посмотри: что-то ещё объединяет тебя с дедом?

Дон Кихот вздрогнул. Он перевёл взгляд на стол, на пепел, на книги, которые сжёг прошлой ночью.

— Пепел, — сказал он. — Я ведь тоже сжёг книги, которые не понимаю.
— Ну вот, — сказала Санчо тихо. — Кажется, мы нашли того, кто смотрел на нас из зеркала.

Она кивнула на зеркало. Тень снова появилась на стекле — теперь она стояла, прижав ладонь к зеркальной поверхности. Её силуэт дрожал, как будто состоял из пепла и ветра. На губах — тот же серый налёт.

Дон Кихот поднёс руку к лицу и провёл пальцами по губам. Они были сухими, и он чувствовал вкус пепла — тот самый, что был у тени.

— Дракон не в пустыне, — сказала Санчо. — Он в том, что ты унаследовал и повторил.
Дон Кихот долго смотрел на пепел. Потом на свои руки.
— Значит, кровь всё-таки есть, — сказал он.

Дон Кихот взял чинкведею — широкую, тяжёлую, почти похожую на маленький меч, — и сделал надрез на запястье. Тёплая влага, солёная и липкая, смешалась с пеплом и песком. Он поднёс руку к губам — и на мгновение ему показалось, что он снова видит ту тень. Старую, злую, одинокую. Или себя — уставшего, вечного, который сжигает книги, чтобы понять, что внутри него живёт что-то, чему он не может дать имя. Кровь дракона была в нем.

Тень в зеркале дрогнула и медленно растворилась, оставив за собой странный плохо видимый небольшой предмет. Отпечаток на стекле остался. На губах у Дон Кихота — вкус пепла, а в руках — кровь дракона, который заставил всех мечтать.

Санчо встала и не сказав больше ни слова, молча пошла к выходу.
— Ты куда? — спросил Дон Кихот.
Ведьма остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Кладовку проверю. Шашлык надо приготовить. Пойдём, поможешь.

Дон Кихот проводил её взглядом. Таз всё ещё был в его руках, но теперь он смотрел на него иначе.
— Ты где там, наш шашлычник? — крикнула ведьма из кладовой.

Дон Кихот подошёл к двери. Глянул на зеркало. Тени не было. Только серый налёт с отпечатка медленно осыпался на пол.

— Слушай, — сказал он. — А там, в зеркале… это действительно был кто-то?
— Если ты про того, кто смотрел на нас из зеркала, — она вытащила мясо, — то мы никогда не узнаем. И это, наверное, к лучшему.
— Я не хочу есть, — сказал Дон Кихот.
— Ну, тогда просто зажарь для меня. Грешно, конечно, использовать твои шпаги, явно же толедская работа. Но по их виду ты уже их использовал не по назначению.

Она улыбнулась своей обычной, чуть циничной улыбкой и подала мясо на шпаге.

— Давай, рыцарь. У нас есть Печать, есть шпага с телятиной и есть понимание, что твоя тень — это просто твоя тень. Давай-ка закроем эту историю, а? Чтобы ты наконец принял своего дракона. Издубар был бы рад.

Дон Кихот молчал. Потом взял шпагу и встал рядом с ней у очага.

— Скоро, — сказал он. — Скоро мы закроем Печать.
— Отлично, — отозвалась ведьма. — Только сегодня мы её всё-таки нормально поедим. Смотри, как хорошо прожаривается — сплошная телятинка, и никакой магии.

И не забудь сказать в полдень: «У меня есть тень, и это нормально». Запомнил? Порадуй Юнга.

— Запомнил, — ответил Дон Кихот. — И что, это поможет?

— Поможет, — ответила она. — Если ты примешь свою тень, она перестанет преследовать тебя. Это банальность, но все работающие вещи — банальны.

И они стояли у очага. Рыцарь и ведьма.
Иногда находишь то, чего не искал. И там, куда давно не хотел смотреть.
Можно сказать этому: «Прощай». Можно: «Спасибо». Можно ничего не говорить. Важно только не делать вид, будто разговора не было.
И ещё важно приготовить шашлык.
Дон Кихот всё ещё чувствовал на губах привкус пепла. Но, глядя в огонь, улыбался.
«У меня есть тень, — прошептал он про себя. — И это нормально».

Кинжал из коллекции Эрмитажа
Картина Доменико Фетти ( 1588-1623). Портрет актера

День третий. Зеркало и спираль

— Слушай сюда, рыцарь, — сказала Санчо Панса, отставляя кружку с остывшим кофе. — Был такой художник. Ричард Дадд. Талантливый до безумия, хотя в его случае это не метафора. Родился в 1817-м, в Четэме. Сын краснодеревщика. Рано проявил способности, в двадцать уже был в Королевской академии, считался одним из самых ярких учеников. Рисовал эльфов, фей, сцены из Шекспира — «Спящую Титанию» — знаешь, такая классическая викторианская сказочность.

В 1842-м году он отправился в экспедицию по Греции и Ближнему Востоку. Всё шло хорошо, пока они не поплыли по Нилу. И там его «осенило» — он решил, что египетский бог Осирис с ним разговаривает, да и он сам этот Осириус и есть. Сначала думали — солнечный удар. Но это не прошло. Он вернулся в Англию, стал буйным, нападал на людей. Отец забрал его в деревню, думал, что покой поможет.

А потом, в августе 1843-го, Дадд убил отца. Зарезал его в парке. Потом сел в дилижанс до Парижа и по пути попытался перерезать горло пассажиру. В Париже его арестовали, признали невменяемым и отправили в Бедлам, а потом в Бродмур. Он провёл в лечебницах сорок три года и рисовал там свои лучшие картины.

— И что, он раскаялся? — спросил Дон Кихот.
— Нет, — усмехнулась Санчо. — Он был уверен, что убил дьявола. Но его главная картина — ты её наверняка видел — называется «Мастерский замах сказочного дровосека». Там лесной народец собрался вокруг мужика с топором, который должен расколоть орех для кареты королевы фей. Это он писал почти десять лет, пока сидел в лечебнице. И потом написал стихотворный каталог со всеми персонажами. Назвал его «Толкование».

— Толкование?
— объяснение картины и её предмета. Представь, ты пытаешься объяснить, что происходит у тебя в голове, но не можешь — и просто называешь всё именами. Считается, что он зашифровал там отцеубийство — и заодно себя излечил этим рисунком. Но главное он сам же опроверг свое объяснение. Идеальный проводник к эльфам, да и знал их отлично.
Ты помнишь, что осталось в зеркале после той тени? — спросила Санчо. — Отпечаток ладони. Твой собственный. Или деда. Или того, кто там был. Положи свою руку поверх этого отпечатка — и Дадд станет твоим проводником в мир эльфов. Только будь с ним осторожен, — она посмотрела на Дон Кихота с предельной серьёзностью. — Он убил несколько человек. Он не зол, он просто не всегда отличает фантазию от реальности. И если ему покажется, что ты — очередной бес в обличье отца… ну, у тебя бессмертие, но боли это не отменяет.

Дон Кихот приложил ладонь к старому зеркалу. Пыль и трещины, отпечаток в сером налёте. На мгновение показалось, что стекло стало жидким — и его рука провалилась внутрь, в холодную пустоту.

— Отлично, — раздался голос откуда-то слева. Голос был молодой, с придыханием, будто человек стоял на цыпочках от восторга. — Отлично! Ты — тот самый, да? Тот самый рыцарь Печальной фигуры и с пеплом на губах? Прекрасно. Ты заметил, что у меня на картине тоже есть семь фигур в верхнем ряду? Солдат, моряк, жестянщик, портной, пахарь, аптекарь, вор. Это из считалки, знаешь? Дети выбирали себе профессию по этой считалке. Но ты же знаешь, почему я их туда поставил? Потому что когда ты сидишь в лечебнице, ты уже не можешь выбирать. Ты просто тот, кто ты есть. Или тот, кем тебя назначили другие.

— Отведи меня к эльфам, — сказал Дон Кихот.

— Прекрасно! — голос зазвенел. — Я тоже люблю эльфов. Видишь вон того старика с тройной короной? Патриарх. Похож на папу римского. Я хотел убить папу римского, представляешь? У меня был список. Людей, которых надо убить. Но они не дали мне это сделать. Заперли. А я просто рисовал — вот их тут, в этой картине. Дровосек замахивается топором, но ещё не ударил. Только замахивается. Это самое главное — он ещё не ударил. И никогда не ударит, потому что я не могу закончить картину. Я не могу её закончить, понимаешь? Она слишком идеальна, чтобы завершить удар.

Но Дон Кихот его не слушал. Он смотрел на предмет, который лежал на полу прямо у его ног, там, где зеркало встречалось с каменной кладкой. Знакомый тяжёлый предмет. Он поднял его, и пальцы сами вспомнили — столько раз он касался этого металла, сжимал его, поправлял.

Чуть приплюснутый купол, без всякой подкладки. По краям, если провести пальцем, нащупывались четыре тонких стальных прута, когда-то туго пригнанных к шарнирам. На макушке — стёртый до блеска винт, навершие которого напоминало маленькую пуговицу. Оттуда свисали остатки пружины, уже почти не пружинящей, но всё ещё державшей в забытом равновесии тайный механизм, спрятанный под сталью.

Дон Кихот надел его на голову и нажал на винт. Пружина вздохнула — и четыре длинных металлических ребра, соединённых друг с другом узкими поперечными полосками, со скрежетом скользнули вниз, опускаясь вокруг его лица, как клетка. Края решётки мягко коснулись его скул — знакомый холод. Он мог смотреть сквозь промежутки между прутьями, а те защищали его от ударов, от всего, что могло попасть в лицо.

Это был старый друг, которого он потерял в веках. Таз, что он носил на голове, был всего лишь прикрытием, имиджем для дураков. Великанов в надетом на голову тазу не победишь. А эта вещь не раз спасала ему жизнь. Она стоила немало. Редкий экземпляр. Такие в двадцатом веке были лишь в нескольких музеях. И он, кажется, свой когда-то отдал.

Откуда он здесь взялся? Как попал в это странное измерение, где не было времени? Дон Кихот не знал. Но зачем-то этот знакомый до боли предмет ждал его здесь — словно кто-то знал, что он придёт.

— Ты меня слышишь? — спросил Дадд.

Дон Кихот не ответил. Прутья, опущенные вниз, касались щёк, но не мешали. Он повернул винт, пружина снова вздохнула — и прутья поднялись вверх, сложившись в компактный пучок на макушке. Теперь можно было снова надеть таз — поверх, для маскировки. Он так и сделал: водрузил ржавую посудину поверх стального купола. Снаружи всё выглядело как прежде, но под этой видимостью теперь скрывалась настоящая защита. И он был готов идти в мир, где не было времени.

— Веди, — сказал Дон Кихот.

—
Дон Кихот шагнул в Зазеркалье. Мир вокруг дрожал и переливался, как старая амальгама. Вместо неба — бесконечная дымка, вместо земли — прозрачная гладь, отражающая всё, но не дающая тепла. Эльфы мелькали вокруг, как тени на стекле, — вечно юные, вечно прекрасные, вечно неуловимые. Они не ходили, а скользили, не говорили, а шептались, и каждый из них был похож на застывший рисунок, который боится, что его сотрут.

В центре этого хрустального мира на троне из переплетённых ветвей сидел король. Он был молод — слишком молод, чтобы быть правителем, слишком красив, чтобы быть настоящим. Его глаза смеялись над всем, что не было эльфийским. Его звали Пэк, как у Шекспира, — король эльфов, который вечно играет и вечно насмехается.

Дон Кихот выпрямился, поправил свой ржавый таз и шагнул вперёд с излишней напыщенностью.

— Приветствую тебя, о светлый владыка вечноцветущего Аваллона! — провозгласил он. — Я — Дон Кихот из Ла-Манчи, защитник обиженных, победитель великанов и страж Печати, которая вот-вот рухнет, выпустив в мир демонов Хаоса. Я пришёл просить тебя о помощи. Мне нужен артефакт, который удержит Печать. Я знаю, что он есть у твоих эльфов.

Король Пэк расхохотался. Его смех звенел как хрусталь, и эльфы вокруг зашептались, повторяя его мелодичный, но колкий звук.

— О, старый рыцарь! — Пэк склонил голову набок, разглядывая его как забавную букашку. — Ты так смешно выглядишь в этом тазу. И ты говоришь о каких-то демонах, о какой-то Печати… Демоны, рыцарь, — это скука. Скучные твари, которые не знают красоты. А Печать — это твои собственные морщины и твоя усталость. Ты старый, Дон Кихот. У тебя нет времени. У нас же — бесконечность. Мы знаем идеальную красоту. Мы не увядаем, мы не выбираем, мы не страдаем. Зачем тебе артефакт, если ты уже сгораешь от времени?

Эльфы вокруг засмеялись, и их смех был как звон разбитого стекла.

Дон Кихот молчал. Потом он подошёл к дереву, которое росло рядом с троном. Дерево было странным — оно не знало старости. С одной стороны ветви были зелёными, сочными, будто весна застыла в них навсегда. С другой — листья были жёлтыми, осенними, но тоже застывшими. И те, и другие были идеальны. И те, и другие были мёртвыми в своей идеальности.

Он сорвал две ветки. Одну — зелёную, другую — жёлтую. Положил их на ладонь. Ветки были почти пластмассовыми на ощупь — гладкими, безжизненными, не пахнущими ни землёй, ни соком.

— Они обе невероятно красивы, — сказал Дон Кихот, глядя на короля. — Зелёная и жёлтая. Весна и осень. Идеальные. Неувядающие. Но их не хочется сжечь. Они не дадут тепла. Они не согреют.

Он аккуратно положил одну ветку на другую.

— Скажи мне, Пэк, — спросил он, поднимая глаза на короля. — Тепло ли в твоей стране?

Пэк нахмурился. Впервые на его лице мелькнула тень — не раздражения, а чего-то похожего на растерянность.

— В Аваллоне… — ответил он медленно. — В Аваллоне не тепло и не холодно. Это идеальная температура. Всегда.

— Вот именно, — сказал Дон Кихот. — Ты по сути не знаешь ни тепла, ни холода, ни огня, ни льда. Ты знаешь идеал. Но, может быть, кроме идеального, у нас, у тех, кто живёт во времени, есть ещё кое-что очень важное. Процесс. Движение. И движение — это всегда выбор. А выбор — это всегда то, что не может быть правильным. При каждом выборе ты что-то получаешь и что-то теряешь. Нет правильного выбора. Есть выбор. И это называется взрослая ответственность.

Он сделал шаг к трону.

— Я готов меняться с тобой, — сказал Дон Кихот. — Я дам тебе то, что позволит тебе ощутить красоту процесса, а ты за это отдашь мне то, что позволит мне ощутить красоту и идеальность.

Неожиданно в разговор ворвался Дадд. Он выскочил из-за трона, размахивая руками, его глаза горели лихорадочным блеском.

— Я знаю! Я знаю! — закричал он. — Я знаю, что этому старику нужно! Что можно поставить в его тазик… ой, пардон, в шлем!

Король эльфов — Пэк — поднял бровь.

— Помнишь, когда я рисовал «Спящую Титанию»? — Дадд повернулся к Дон Кихоту. — Я ведь нарисовал то, что никто не увидел! Ну, точнее,увидели, но уже после моей смерти, но я знаю! Я всю картину нарисовал так, как будто она закручена в спираль раковины! Потому что раковина идеальна! Как и любой эльф! Как и любое время у эльфа!

Дадд подскочил к королю.

— Ты! — ткнул он пальцем в Пэка. — Ты не умеешь выбирать? Ты не умеешь осознавать процесс? Но ты можешь дать ему одну из волшебных закрученных раковин! И тогда… тогда… тогда…

Он начал кружиться на месте, его голос срывался на визг.

— …тогда всякие там демоны за печатями будут сидеть! Наверно сидеть! Наверно сидеть! Наверно сидеть над столом! Бегать! Размахивать руками! Подпрыгивать! А ты! А ты станешь немного взрослее совсем немного совсем чуть-чуть чу чу чу чу чу чу

Эльфы стали кружить вокруг него, заворачиваясь в спираль, как будто Дадд создал невероятный смерч. В этом смерче раздавались почти сумасшедшие слова:

— Спираль! Спираль! Спираль! Я знаю спираль! В раковине — идеальная! И очень красивая! И очень красивая!

Пэк поднял глаза. Он смотрел на Дон Кихота, и в его взгляде впервые не было насмешки.

— Ну что, — сказал он. — что ты мне дашь что-то, чтобы я почувствовал, что такое процесс?

— Увидишь, — сказал Дон Кихот. — А ты мне дашь волшебную раковину?
— Посмотрим на твой дар!
— А это совсем просто, — Дон Кихот нахмурился, собираясь с мыслями. — У тебя здесь есть река?
— Конечно, — гордо сказал Пэк. — Есть.
— Пошли к ней.
Король взлетел с трона. Они вышли на берег реки — идеально прозрачной, идеально спокойной, но текущей. Вода в ней не останавливалась ни на мгновение.

— Всё очень просто, — сказал Дон Кихот. — Я тебе дам самую банальную подсказку. Ты можешь что угодно останавливать в своём мире, кроме воды. Вода — река — это то, что постоянно в процессе. И ты никогда не вступишь, как говорил великий философ Гераклит, в одну и ту же реку дважды.

Пэк смотрел на воду.

— Так что, Пэк, — продолжал Дон Кихот, — каждая река несёт километры потерь того, что ты хотел бы остановить. Но без реки твой мир будет не идеальным. А если ты остановишь воду, твой мир станет болотом. В конце концов. Поэтому если ты почувствуешь и увидишь течение реки, твой мир станет, может быть, менее идеальным, но точно более живым.

Пэк посмотрел на него. В его глазах мелькнула злоба, лицо стало серым. Он молчал долгую минуту. А потом протянул руку — и в ней появилась огромная перламутровая великолепная раковина, закрученная в идеальную спираль.

— Возьми, — сказал он. — Это моя плата за твою реку.

Дон Кихот взял раковину. И в тот же миг почувствовал смачный пендаль под задницу — и вылетел из зеркала прямо на пол замка, хохоча во весь голос.

— Ох, — сказала Санчо Панса, когда из зеркала вылетел хохочущий рыцарь. В одной руке он держал таз-шлем, а во второй — огромную перламутровую раковину.

— Осторожнее, чего уж там, — сказал Дон Кихот, поднимаясь. — Вот наш второй артефакт после крови дракона. Вот наша бесконечная идеальность и юношеская…

— …и подростковый идиотизм, — добавила ведьма.

— Ну, как скажешь, тебе лучше знать, — сказал Дон Кихот. — Что мне сегодня в полдень-то говорить?

Санчо поднесла раковину к уху, послушала и улыбнулась.

— Хорошую речь ты толкнул, — сказала она. — Про выбор. Но попробуй в полдень сказать: «Любая моя работа всегда будет менее совершенной, чем любая моя фантазия».

На лице Дон Кихота мелькнуло подростковое раздражение.

— Ладно, — буркнул он. — Попробую.

Картины Ричарда Дадда

День четвёртый. Подземный дурдом

На доске у входа в замок висел листок, прибитый ржавым гвоздём. Бумага давно посерела, края истрепались, а чернила выцвели так, что строки читались с трудом. И всё же надпись угадывалась: «План спасения хотя бы на эту неделю».
Ниже шли пункты:
1. Найти оруженосца. Рядом мелким почерком приписано: Санчо Панса. Психотерапевт. Осторожно: пытается мыслить.
2. Достать кровь дракона. — Галочка жирная, будто её ставили в гневе.
3. Достать артефакт красоты. — «Раковина. Аваллон. Пэк», — дописано карандашом.
4. Разобраться с гномами. — Вместо галочки стоял вопросительный знак, обведённый несколько раз.
Дон Кихот задержался на четвёртом пункте. Чернила здесь были свежее, как будто кто‑то недавно пытался себя убедить, что это всё ещё имеет смысл. Рядом кто‑то вывел: «Лабиринты. Смерть. Артефакт» — будто напоминание самому себе.
Подошла Санчо Панса, держа в руках плотный лист, сложенный вчетверо. На обороте виднелась сургучная печать и надпись: «Высший совет „Шторм“». — Тут сказано, — она развернула письмо, — что демоны пробивают Печать, и главная зацепка — лабиринты гномов. Она протянула листок Дон Кихоту. Он взял его и невольно поморщился: от пергамента тянуло запахом старой типографии и дешёвых чернил — так всегда пахли распоряжения, после которых всё становилось только сложнее.

— Лабиринты гномов, — прочитал он вслух. — Это там, где когда‑то ковали основу Печати. Звучит как описание локации в старой RPG.
— Именно, — кивнула Санчо.
Дон Кихот посмотрел на четвёртый пункт списка.
— Что ж, — сказал он, складывая письмо и засовывая его за пояс. — Значит, идём к гномам. Или к тому, что от них осталось.
Два документа, сводившиеся к одной простой мысли: «Ну вот, опять».

— Надеюсь, ты готов НЕ погибать, — провокативно спросила Санча Пансе.
— Посмотрим, но странно быть готовым погибать от Великанов/мельниц и от гномов. Всё-таки нужно останавливаться на одном размере. Сейчас предлагаю план Б: просто идти и делать.
— Куда мы отправимся? Где гномы живут? — спросила ведьма/терапевт/оруженосец

Дон Кихот усмехнулся.
— Ты не забывай, что я из семнадцатого века, — сказал он. — Так что отправимся мы к моему старому другу. Дон Диего де Аседо. При дворе Филиппа Четвёртого его знали как «Эль Примо» — «Кузен». Официально он просто один из карликов при дворе испанского монарха. Но в истории людей он остался потому, что Веласкес написал его портрет. Поговаривали, что он был хранителем печати. Или кем-то вроде того.
Санчо подняла бровь:
— Он что, тоже бессмертный?
— Он бессмертен, пока существует музей Прадо, — ответил Дон Кихот. — Картина. Портрет. Там он и живёт. И он единственный, кто знает, где вход в лабиринты гномов. Вход, который охраняет настоящая печать — не та, что трещит по швам через каждый месяц, а та, что открывает путь.
— А ты уверен, что он нам поможет?
— Он мой друг. Мы вместе держали оборону, когда в 17 веке демоны и протестанты уже почти прорвались. Тогда нам удалось их запечатать. Но теперь — теперь нужно идти дальше .

Они вышли из замка, и дорога привела их в Мадрид. Раннее утро. Музей Прадо ещё был закрыт для всех, кроме литературных персонажей. Они проходят везде.
Они вошли в пустой зал. Эхо шагов разносилось под высокими сводами, и Санчо поёжилась от этого звука. Запах старого дерева и пота, который появлялся у туристов от «синдрома Стендаля» и впитался в стены.

Дон Кихот остановился перед портретом. На него смотрел маленький человек. Он сидел на стуле, запрятав руки в листы книги.На другой книге стояла чернильница. Санчо посмотрела на портрет, потом на Дон Кихота.

— Ты уверен, что он заговорит?

Дон Кихот подошёл ближе. Протянул руку и коснулся холста — кончиками пальцев, почти невесомо. Он прошептал что-то тихо, на испанском. Санчо разобрала только одно слово: «Кузен».
И портрет моргнул.

Санчо смотрела на портрет, и ей казалось, что маленький человек вот-вот заговорит. Но Дон Кихот уже отвернулся от картины и рылся в складках своего плаща, вытаскивая то, чего Санчо никогда раньше не видела.

Это был небольшой прямоугольный предмет. Металлический. Чуть вогнутый, с вытянутыми углами с гладкой поверхностью и кожаной петлёй с обратной стороны. Он весил примерно восемьсот граммов — ровно столько, чтобы удобно лежать в левой руке, не утомляя запястье, но достаточно тяжёлый, чтобы принять удар шпаги или рапиры.

— Тарго, — сказал Дон Кихот, заметив её взгляд. — Кулачный щит. В узких переулках в городе без него было никак. Рапиры, шпаги, кинжалы — всё летает, а ты прикрываешься вот этим. Большой щит в переулках не потаскаешь.
— Красивая вещь, — сказала Санчо, разглядывая металл, на котором ещё можно было разглядеть следы старой гравировки. — Но зачем он нам сейчас? И что на нем написано?
— Для открытия дороги— Дон Кихот подошёл к портрету и остановился прямо перед ним, а написано tinta- чернила— так что ты крепко ухватись за мой плащ и не отпускай, что бы ни случилось. А я пока прикоснусь тарго к чернильнице.
— А если не получится? — спросила она.
— Получится, — ответил Дон Кихот.

Он поднёс тарго к портрету.
Раздался звук — звонкий, как удар колокола. Зал музея дрогнул, потянулся вверх длинными мазками, как на самой известной картине Веласкеса, где пространство расширялось и менялось за счет зеркала, взглядов и дверных проемов. В световом дрожании какого то огромного мазка кисти они провалились — вниз, в темноту.

Музей Прадо исчез. Вместо залов — узкий каменный коридор, Здесь пахло мокрым камнем и чем-то железным. Слышен был только звук их собственного дыхания и где-то далеко — едва различимый звон.

Санчо крепко сжимала край плаща Дон Кихота. Его фигура, сутулая и уставшая, сейчас вдруг стала прямой и собранной. Он стоял в темноте, держа в левой руке тарго, и прислушивался к тому, что скрывалось в глубине шахт.

Они вышли в тёмный зал. Воздух здесь был гуще, тяжелее, и пахло не только железом — а чем то кислым, будто старое вино превратилось в уксус. Стены уходили вверх, теряясь в темноте, и где-то высоко-высоко, в нескольких местах, пробивались тонкие лучи света. Они падали на пол узкими полосами, освещая лишь небольшие участки каменного пола.

И в этих пятнах света стояли фигуры. Много фигур. Они были неподвижны, застыли в самых разных позах: кто-то сидел на корточках, прижав руки к ушам, кто-то стоял, вытянувшись струной и глядя в одну точку, кто-то замер в движении — с занесённым молотом, но так и не опустившим его. Казалось, что время остановилось для них, оставив только оболочки, лишённые жизни.

— Они… они мертвы? — прошептала Санчо, вглядываясь в ближайшую фигуру. Гном. Бородатый, с широкими плечами, в рваной одежде, которая когда-то была кожаной. Его глаза были открыты, но ничего не выражали. Он смотрел прямо перед собой и даже не моргал.
— Не знаю, — ответил Дон Кихот тихо. — Просто не двигайся.

Но было поздно. Санчо сделала шаг назад и задела плечом одну из фигур — гнома, который стоял у неё за спиной, прижав руки к лицу. Локоть ведьмы мягко коснулся его локтя. В ту же секунду фигура взорвалась движением. Гном дёрнулся, руки отлетели от лица, глаза распахнулись широко-широко, и он с диким, нечеловеческим воплем бросился на неё. В его руке сверкнул кусок ржавого металла — бывшая кирка или что-то похожее на неё.

Санчо не успела ни увернуться, ни закричать. Удар должен был прийтись прямо в голову. Но в последний миг между ней и гномом возник Дон Кихот. Он выставил тарго вперёд, и металл щита принял на себя удар. Звук был страшный — лязг, который разнёсся по залу эхом, и из-за этого по залу прокатилась дрожь. Дон Кихота отбросило на шаг назад, но он удержался на ногах, сжав зубы. Боль в руке отдалась ударом в плечо, в грудь. Но он выстоял.

Санчо смотрела на него, и впервые в её глазах был не сарказм, не насмешка, а настоящий страх.

«Кататония, — подумала она. — Классическая кататония. Застывшие позы, мутизм, восковая гибкость… Нет, восковой гибкости нет. Но ступор — да. Полный ступор. А когда я его задела — кататоническое возбуждение. Резкий выход из ступора с агрессией. Непроизвольная, неконтролируемая. Это не они нападают. Это их болезнь.»

Она перевела дыхание. Сердце колотилось. Она чувствовала, как страх начинает закручиваться внутри неё, как паника поднимается из живота, сжимает грудь, мешает дышать.

«Паническая атака, — сказала она себе. — Только этого не хватало. Четыре симптома из шести: учащённое сердцебиение, потливость, ощущение нехватки воздуха, страх смерти. Осталось только головокружение и дереализация. Пожалуйста, только не дереализация…»

Но она уже чувствовала, как мир начинает плыть. Фигуры гномов, тени на стенах, световые колодцы — всё это казалось ненастоящим, как декорации в дешёвом театре.

«Стой. Дыши. Ты психолог. Ты знаешь, что делать. Сосредоточься на теле. Чувствуешь, как ноги касаются пола? Чувствуешь, в руках холод? Это реально. Это не сон. Это просто твой мозг перегружен, и он пытается защититься. Дыши. Вдох — раз, выдох — два…»

Она перевела взгляд на гномов. Теперь она смотрела на них иначе — не как на чудовищ, а как на пациентов. Галлюцинаторно-параноидный синдром, осложнённый кататонией. Они видели демонов там, где их не было. Они нападали на тени. Они были так же заперты в своём безумии, как она сейчас была заперта в своей панике.
И это странное наблюдение помогло ей. Она перестала бояться их. Она начала их жалеть. И страх отступил.
— Беги! — крикнул Дон Кихот. — К свету!
Но бежать было некуда. От этого крика в зале началось движение. Вторая фигура дёрнулась, потом третья. Они не нападали все сразу — они двигались как во сне, как марионетки, которые кто-то дёргал за нитки. Одна поднимала молот и застывала снова, делая вид, что готовится ударить. Другая делала шаг в сторону, к стене, и впивалась пальцами в камень, будто пыталась зарыться в него. Третья начинала кружиться на месте, медленно, словно в танце, и при этом что-то бормотала.

«Кататонический ступор с элементами негативизма, — мысленно перечисляла Санчо. — И, кажется, эхопраксия. Они повторяют движения друг друга. Как в зеркале. Или как в танце… Боже, я сейчас это анализирую, чтобы не сойти с ума. Но это помогает.»

Она видела, как в этих движущихся тенях появляются другие тени — не гномы, а что-то другое. Уродливые силуэты, дрожащие, с длинными конечностями, которые вылезали из стен и набрасывались на гномов. И гномы били по ним. Они били молотами, кирками, голыми руками — но удары проходили сквозь, разбивая камень, оставляя глубокие царапины на стенах и полу.

«Галлюцинации. Зрительные. Тактильные. Может быть, даже обонятельные. Они видят этих существ как реальных. Для них это не метафора. Это их реальность. И они защищаются от них уже столетиями…»

— Дон Кихот! — крикнула она. — Они не видят нас! Они видят их!
Дон Кихот понял. Гномы атаковали тени — те, что мерещились им в каждом углу, в каждом пятне света. Но удары приходились по всему, что оказывалось рядом. И он, и она могли оказаться на месте этих теней в любой момент.

Он прикрывал её щитом, отбиваясь от ударов, которые наносили гномы, и успевал видеть, как те же гномы крушат каменный пол в другом конце зала, пытаясь убить невидимых врагов. Это был странный абсурдный театр, где никто не знал, кто настоящий враг, а кто — просто тень. Кататонический танец безумия, в котором каждый удар был одновременно смертельным и бессмысленным.

Санчо сделала глубокий вдох. Она видела, что в центре зала, на небольшом возвышении, лежит какой-то предмет. Он тускло светился — там, куда падал один из лучей, пробивающихся сверху. Артефакт.
— Дон Кихот, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вижу его. Там, в центре.
— Держись за мой плащ, — сказал он. — И не отпускай. Я проведу тебя через это.

Санчо вцепилась в край его плаща. Она шла за ним, стараясь не смотреть по сторонам, но всё равно видела — гномы, тени, удары, безумный танец смерти. Она чувствовала, как её тело дрожит, как колени подгибаются, как сердце готово выскочить из груди.

«Так. Я — психотерапевт. Я знаю, что здесь произошло. Это не просто безумие, это защита. Они не могли выдержать того, что Печать рушится, и их психика сломалась. Кататония — это способ уйти в себя, когда мир слишком страшен. Галлюцинации — это попытка объяснить непонятное. Они видят демонов, потому что иначе они не могут объяснить, почему мир рушится. Они нападают на тени, потому что тени — это их страх. Они не хотят убивать нас. Они хотят убить свой страх. Вот это то и не возможно…

Она смотрела на гномов, которые бились с невидимыми врагами. Это был настоящий ад, но она видела в нём систему. Сломанную, но всё ещё понятную.
Она перевела дыхание. Ей стало немного легче. Не от того, что она перестала бояться, а от того, что она начала понимать.

«Но мне всё равно страшно, — призналась она себе. — Мне очень страшно. Но я не могу позволить себе панику. Потому что если я упаду в панику — мы умрём. Я должна держаться. Я должна идти за ним.»
Она сжала плащ ещё крепче и шагнула вперёд, прямо в этот безумный театр теней.
— Я иду, — сказала она тихо, почти шёпотом.
И они пошли.
Он — прикрывая её тарго. Она — вцепившись в его плащ говорила:
— Кататония… галлюцинации… параноидный синдром… это не они… это болезнь… они не виноваты…

Она повторяла это как мантру, чтобы не сойти с ума. И это помогало. Не от страха — но хотя бы не давало ему сломать её.

Наконец они добрались до центра зала.

На небольшом каменном возвышении лежала шпага. Тонкая, изящная, с гардой, украшенной гравировкой. Она явно подходила к его тарго — словно эти два предмета были созданы друг для друга. На шпаге была Надпись: «Acero» — Сталь.
— Смотри, — прошептал Дон Кихот. — То, что нужно.

Он протянул руку и взял шпагу. Металл был холодным и гладким, как будто его только что выковали. Он поднёс тарго к шпаге, и когда сталь щита коснулась стали клинка, раздался тихий, но отчётливый звон. Не звон металла — звон времени, которое складывалось обратно.

И в тот же миг они исчезли.
Зал с гномами, тени, световые колодцы, запах ржавчины и уксуса — всё это сжалось, свернулось в точку и растворилось. Они снова стояли в пустом зале музея Прадо, перед портретом маленького человека с книгами и чернильницей.

Санчо выдохнула. Огромный, судорожный вздох облегчения вырвался из её груди, и она почувствовала, как дрожат колени. Она была жива. Они оба были живы.

Дон Кихот повернулся к портрету. Он не стал ничего говорить. Вместо этого он сделал церемониальный поклон — низкий, почтительный, как в старые времена, когда люди кланялись не королям, а тем, кто хранил их тайны.
— Спасибо, буффон, — сказал он тихо. — Ты снова нас выручил.
Санчо посмотрела на портрет. Маленький человек на картине с огромной книгой, и его лицо, серьёзное и сосредоточенное, казалось, смотрело прямо на нее. Она тоже поклонилась — коротко, но искренне.

И когда они оба выпрямились, музей исчез.

Замок. Они стояли у информационной доски. Потрёпанный листок с планом спасения вновь висел на ржавом гвозде, как будто они никуда и не уходили.
Дон Кихот снял листок и посмотрел на четвёртый пункт.
4. Разобраться с гномами. — Стояла птичка.

Он усмехнулся и повернулся к Санчо.
— С гномами мы разобрались, — сказал он. — Но ты не сказала мне, что говорить в полдень. А я уже привык к твоим странным фразам.

Санчо всё ещё чувствовала, как дрожат руки, но голос был ровным, спокойным.

— В этот раз, — сказала она, — скажи: «Мой страх не управляет мной. Он просто идёт рядом».
Дон Кихот поднял бровь.
— Это всё?
— Да, — ответила она. — Ты прошёл через лабиринт, ты видел гномов, ты спас меня. Ты испугался? Конечно. Но страх не остановил тебя. Он шёл рядом, и ты делал то, что должен был. Так что теперь, когда в полдень ты скажешь эту фразу, ты вспомнишь, что страх — не враг. Он просто спутник. Во всех других вариантах мы застываем или деремся, но не живем.

Дон Кихот молчал. Потом кивнул.
— Мой страх не управляет мной. Он просто идёт рядом, — повторил он. — Я запомню.

Она хотела сказать ещё что-то — может быть, что он тоже идёт рядом с её страхом, и что это помогает. Но не сказала.

— Ладно, — буркнул он. — Попробую.

День пятый. Йорик, король и Дон Кихот

К человеческому царству Дон Кихот подошёл на рассвете, когда туман ещё не успел решить, принадлежит ли он земле или небу.

Город лежал перед ним — большой, белокаменный, увешанный флагами. На каждой башне, на каждой городской арке, на каждой лавке, где прежде, вероятно, торговали хлебом, висели одинаковые плакаты:

КОРОЛЬ ДЕРЖИТ НЕБО.
КОРОЛЬ ЗАЩИЩАЕТ НАС.
КОРОЛЕВСТВО В БЕЗОПАСНОСТИ.

Под плакатами стояли люди с пустыми корзинами.

— Любопытно, — сказала Санчо Панса, поправляя ремень сумки, в которой вместо лекарств лежали тетрадь, перо, фляга и несколько сушёных яблок. — Когда государство слишком часто сообщает, что всё хорошо, у меня возникает профессиональный вопрос: кто именно пытается успокоиться?

— Не всякая торжественная надпись есть ложь, друг мой Санчо, — ответил Дон Кихот. — Возможно, народ желает воздать должное своему государю.

— Народ обычно воздаёт должное хлебу. А не надписи о хлебе.

Рыцарь хотел возразить, но увидел мальчика, который срывал с колонны яркий плакат и аккуратно заворачивал в него кусок репы. На плакате король улыбался: высокий, светлолицый, в золотом венце. Над ним сверкали слова:

ЕЩЁ НЕМНОГО — И ПОБЕДА.

Под колонной лежал раненый солдат. Он смотрел в небо так, словно ждал, что оттуда упадёт объяснение.

В замок их впустили не сразу. Стражники долго изучали Дон Кихота, его старые доспехи, копьё и щит с едва заметным гербом.

— Ещё один, — вздохнул стражник
— Его Величество призывает всех рыцарей на защиту королевства. Вас отправят в полк к северной стене.

— Я прибыл не ради жалованья и не ради славы, — с достоинством произнёс Дон Кихот. — Я ищу последний артефакт Печати.

Стражник побледнел.
— Такого слова здесь не произносят.
— Почему?
— Потому что стены слушают.

В этот миг из отполированного чёрного щита на стене раздался смех. Не громкий, не страшный — почти вежливый. Но Дон Кихот увидел: в отражении рядом с ним стоял третий человек.

Она была похожа на Санчо Пансу так, как кривое зеркало похоже на человека: те же плечи, те же глаза, та же чуть выдвинутая челюсть, те же очки. Только улыбка была слишком широкой, а одежда — пёстрой, как у шута. На груди у неё висела связка ключей, костей и чужих печатей.

— О, рыцарь, — сказала она из зеркала. — Наконец-то. Мы уж думали, ты будешь до конца света выбирать между благородством и полезностью.

Санчо застыла.
— Кто ты?
— Разве не видно? Я — Панчо Санчо. Ты, Санчо, спрашиваешь: «Что вы чувствуете?» А я спрашиваю: «Зачем вы так ловко врёте себе?»
— Я не лгу себе! — резко сказал Дон Кихот.
Панчо Санчо довольно хлопнула в ладоши.
— Великолепное начало вранья!
— Не слушай её, — тихо произнесла Санчо. — Она пользуется тем, что ты раздражён.
— Нет, — улыбнулась Панчо. — Я пользуюсь тем, что он раздражён справедливо. Просто ещё не знает, на кого.

Зеркало-щит потемнело. На миг в нём отразилось не лицо Дон Кихота, а лицо короля — усталое, исхудавшее, с серыми тенями под глазами.

— Иди к королю, рыцарь, — прошептала Панчо Санчо. — Он тоже когда-то хотел быть безупречным.
____________
Король и череп

Король принял их в тронном зале, похожем на храм, казарму и склад одновременно.

На стенах висели новые знамёна. На полу стояли ящики с оружием. Между колоннами тянулись золотые ленты с надписями:

СТРАХ — ОРУЖИЕ ВРАГА.
ПОБЕДА ТРЕБУЕТ ЕДИНСТВА.
КОРОЛЬ НЕ СПИТ, ЧТОБЫ СПАЛИ ВЫ.
ЭТО ОНИ НАРУШАЮТ ДОГОВОРЫ.
МЫ СПАСЁМ ВРАГОВ НАШИХ.

Король сидел на троне, но не выглядел человеком, которому удобно сидеть. Его руки были слишком худыми, лицо — слишком неподвижным. Перед ним, на чёрном постаменте, лежал человеческий череп в серебряной короне.

Пустые глазницы черепа вспыхнули голубым светом.

— Добро пожаловать, Дон Кихот, — сказал череп весёлым, почти ласковым голосом. — Легендарный рыцарь. Потенциально легендарный, точнее. Но я вижу перспективу.

— Кто ты? — спросил Дон Кихот.

— Йорик. Советник. Стратег. Хранитель Печати. Система поддержки великих решений. И, если позволишь, твой будущий биограф.

— Это артефакт? — спросила Санчо.

— Какая грубая формулировка. Я — возможность. Я — усилитель. Я не создаю величие, я просто помогаю перестать его стесняться.

Король поднял глаза на Дон Кихота.

— Он опасен. Не подходи к нему.

— Ваше Величество, — сказал рыцарь. — Я пришёл за артефактом. Печать слабеет. Если все части не будут соединены, демоны вернутся.

Король медленно улыбнулся.

— Я знаю.

— Тогда отдайте его.

— И оставить страну без защиты?

Дон Кихот оглядел тронный зал.

— Страна уже истощена войной. Люди голодают. Ваши стены увешаны обещаниями вместо еды.

Лицо короля дрогнуло.

— Ты думаешь, я не вижу? Я вижу всё. Каждую пустую миску. Каждую могилу. Каждую мать, которая ждёт сына из северного гарнизона. Именно поэтому я не могу ослабеть.

Йорик тихо рассмеялся.

— Он понимает, Дон Кихот. Он один понимает цену мира. Поэтому он должен быть одиноким. Великие всегда одиноки.

— Замолчи, — сказал король.

— Но ведь это я научил тебя держаться, — мягко ответил череп. — Я сказал: «Только ты способен удержать мир». И ты поверил. Это было разумно.

Из дальнего зеркала хмыкнула Панчо Санчо:

— Мир удерживается у вас войной.

Дон Кихот шагнул ближе к постаменту. Рядом с черепом лежал старый меч: не парадный, не украшенный, а грубо перекованный много раз. Дон Кихот положил ладонь на его рукоять, где был вставлен странный камень, почти булыжник.

— Это его первый меч, — сказал Йорик. — Он всё ещё хранит привычку дрожать перед важным решением.

— Не смей, — глухо произнёс король.

Но череп уже повернулся пустыми глазницами к клинку.

— Архивный материал, — произнёс Йорик. — Смотри, как создаётся спаситель/спасатель.

Над камнем в мече вспыхнуло изображение: молодой король — ещё без короны, в простых доспехах — стоял на разрушенной стене. За его спиной горел город, перед ним зиял Разлом. Плащ развевался так красиво, словно его поднял не ветер, а сама история. Внизу, у стены, люди смотрели на него с надеждой.

— Видишь? — ласково спросил Йорик. — Один человек. Одна воля. Один поступок, который спасает тысячи. Он не отступил, когда остальные испугались. Он взял на себя то, чего остальные не смогли вынести.

Картина была слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Панчо Санчо прыснула из зеркала.

— И ни одной сцены, где он потом двадцать лет не спит, боится каждого стука в дверь и отправляет мальчишек умирать за свою «необходимость». Хороший монтаж. Короткий. Продающий.

Король ударил ладонью по постаменту. Изображение исчезло.

— Он лжёт, — сказал он. — Но он лжёт так, что сначала ты называешь это надеждой.

Дон Кихот медленно убрал руку с рукояти.

— Вы не всегда были таким, — сказал он.

— Нет, — ответил король. — Я был хуже. Я был человеком, который думал, что можно спасти всех и никого не ранить.

— А теперь?

Король посмотрел на пустые глазницы Йорика.

— Теперь я знаю: чтобы спасти мир, иногда приходится стать тем, кого мир будет ненавидеть.

— Какая удобная фраза, — раздался голос Панчо Санчо из зеркального щита. — Особенно если повторять её достаточно долго, пока она не заменит совесть.
________
Вопросы Санчо

Ночью Дон Кихот сидел в выделенной ему комнате. За окном били барабаны: король объявил всеобщий призыв. На площади читали новый указ о мобилизации рыцарей и горожан.

Санчо налила ему воды.

— Ты сердишься.

— Я вижу тирана, который морит народ голодом, но считает себя спасителем.

— А что именно в нём вызывает твою ярость?

Дон Кихот молчал.

— Он пользуется великой целью, чтобы оправдать жестокость, — наконец сказал он.

— И только это?

Рыцарь отвернулся.

— Он похож на меня.

Санчо кивнула.

— Возможно. Тогда давай спросим прямо: ты хочешь забрать артефакт или доказать, что ты лучше короля?

— Я хочу спасти мир.

— Если никто не узнает, что именно ты его спас, ты всё равно это сделаешь?

Дон Кихот сжал пальцы на рукояти меча.

— Да.

— Хорошо. Тогда следующий вопрос. Ты боишься стать вором или боишься, что другие увидят в тебе вора?

— Рыцарь не крадёт.

— Это ответ из догмата, — мягко сказала Санчо. — А я спрашиваю тебя.

Дон Кихот поднял голову.

— Я боюсь, что, нарушив правило, уже не смогу отличить себя от того, кто нарушает правила ради власти.

— Может быть, отличие не в том, нарушаешь ли ты правило. А в том, способен ли ты назвать цену своего поступка и не спрятаться за красивыми словами.

Из зеркала на стене высунулась голова Панчо Санчо.

— Или, если проще: ты рыцарь потому, что соблюдаешь рыцарский догмат? Или потому, что способен каждый раз заново решать, чего требует рыцарство именно сейчас?

— Исчезни, — сказал Дон Кихот.

— Не могу. Я отражение. Пока ты не посмотришь на себя, я здесь.
—————————
Искушение

Йорик явился к Дон Кихоту сам.

Череп лежал на столе, хотя никто не открывал двери. Голубой свет из его глазниц дрожал на стенах.

— Ты пришёл спорить со мной, — сказал Дон Кихот.

— Я пришёл предложить тебе более точную версию тебя самого. Король устал. Он слишком долго держался за власть. Но ты — другое дело.

— Я не хочу власти.

— Неправда. Ты не хочешь *такой* власти. Ты хочешь власти чистой: чтобы тебе подчинились не из страха, а из восхищения. Чтобы твоя добродетель стала законом. Чтобы все увидели, кто был настоящим спасителем.

Дон Кихот схватил череп.

— Замолчи.

— Ты можешь взять меня. Поднять войско. Закрыть Разлом, соединив все артефакты. Стать королём, который не предаёт своих идеалов. Разве не этого хотят сказания? Разве не этого хочешь ты?

На мгновение он увидел себя в золотых доспехах. Толпы склонялись перед ним. Города поднимали его знамя. Санчо шла рядом и говорила: «Я всегда верила в тебя». Даже Панчо Санчо молчала.

Это было прекрасное видение.

И поэтому Дон Кихот испугался.

Он увидел в нём не мир, а собственную жажду быть увиденным.

— Я разрешаю себе быть великим, — произнёс он.

Йорик вспыхнул ярче.

— Вот. Наконец-то.

Дон Кихот глубоко вдохнул.

А на выдохе сказал:

— И дураком.

Череп замолчал.

Из зеркала раздался хриплый смех Панчо Санчо — сначала насмешливый, потом почти радостный.

— Вот теперь разговор становится интересным.

Череп исчез.
——————————-

Неидеальный поступок

На рассвете король приказал арестовать Дон Кихота.

Причиной объявили «оскорбление короны, подрыв единства и распространение панических слухов». Его отвели в подземную тюрьму под тронным залом. Там не было окон, только старый камень и запах сырости.

Король пришёл сам.

— Я хотел предложить тебе место в моём войске, — сказал он. — Но ты слишком опасен. Ты ещё веришь, что добродетель существует вне власти.

— А вы перестали верить?

— Я перестал быть ребёнком.

— Нет, — ответил Дон Кихот. — Вы просто решили, что ваша роль даёт вам право распоряжаться чужой жизнью.

Король долго смотрел на него.

— Сегодня ночью тебя казнят. Без суда. Это тоже будет необходимо для спасения мира.

Он ушёл.

Когда дверь закрылась, в лужице воды на полу появилось отражение Панчо Санчо.

— Ну что, идеальный рыцарь? — спросила она. — Пора ждать честного суда?

— Нет.

— Значит, сбежишь?

— Да.

— Украдёшь артефакт?

Дон Кихот прикрыл глаза.

— Да.

— И как тебе это?

— Страшно.

— Отлично. Человек, которому не страшно совершать страшное, обычно уже стал королём.

Санчо появилась у решётки снаружи. Она не объяснила, как прошла мимо стражи; возможно, Панчо Санчо отвлекла солдат, возможно, солдаты сами устали охранять мир, в котором им нечего есть.

— Я не скажу тебе, что делать, — произнесла Санчо. — Но скажу другое: чистого выбора нет. Есть выбор, за последствия которого ты готов отвечать.

Дон Кихот кивнул.

Они выбрались через старый ход под замком. В тронный зал ворвались, когда наверху уже гремели трубы мобилизации. Король стоял у постамента с Йориком.

— Ты не понимаешь! — закричал он. — Без него Разлом откроется!

— Возможно, — ответил Дон Кихот. — Но с ним вы уже превратили королевство в Разлом.

Он взял череп.

Йорик рассмеялся:

— Прекрасно. Новый хозяин. Новый великий человек. Я помогу тебе быть тем, кем ты всегда мечтал стать.

— Нет, — сказал Дон Кихот. — Ты не мой хозяин и не мой советник. Ты — мой соблазн.

И впервые Йорик не нашёл, что ответить.
——————————-
Возвращение

Они ушли из города, пока за стенами начинался бунт. Не чистая революция и не торжество добра — испуганная, яростная, голодная человеческая толпа. Король остался в своём дворце, рядом с пустым постаментом и плакатами, которые обещали победу.

Дон Кихот нёс Йорика в мешке, будто это была не драгоценность, а тяжёлая вина.

По дороге к замку Санчо остановилась у старого моста.

— Знаешь, почему ты сейчас смеёшься? — спросила она.

Дон Кихот удивился: он и правда смеялся, тихо и устало.

— Потому что всё закончилось хорошо?

— Нет. Смех — не знак того, что хорошо. Он бывает от радости, боли, страха, переутомления, стыда, оттого, что напряжение стало невыносимым и телу нужен выход. Поэтому смех такой разный.

Панчо Санчо появилась в воде под мостом и подмигнула.

— А иногда смех — это первая свобода от необходимости быть великим.

Санчо посмотрела на Дон Кихота.

— Можно разрешить себе быть великим. Но после этого стоит сделать вдох.

Дон Кихот вдохнул холодный утренний воздух.

— А на выдохе?

Санчо улыбнулась.

— На выдохе — разрешить себе быть дураком.

Дон Кихот рассмеялся уже громче.

Он не стал менее рыцарем. Он просто перестал считать, что рыцарство — это безупречно чистые руки, верные роли и красивые слова.

Впереди ждал их замок. За спиной оставалось королевство, которое ещё предстояло спасать — не от одного короля, не от одного артефакта и даже не только от демонов.

А от той части каждого человека, которая однажды шепчет:

«Только ты способен удержать мир».

Дон Кихот уже не спрашивал у Санчо, что ему говорить в этот полдень. Он встал на холме и заорал:

— Я великий!

Эхо подхватило его голос:

— Великий… великий… великий…

Дон Кихот выпрямился. В этой нелепой, громкой фразе ему вдруг послышалось не обещание власти и не приказ миру признать его, а простая, почти мальчишеская гордость: он дошёл, не отступил, испугался и всё-таки сделал выбор. Он позволил себе почувствовать себя великим — не выше других, а живым среди них.

Он глубоко вдохнул и крикнул ещё громче:

— Дурак!

— Дурак… дурак… дурак… — честно ответили холмы.

Панчо Санчо появилась в зеркальной луже у дороги. Она поклонилась — впервые не насмешливо, а почти торжественно.

Дон Кихот улыбнулся и пошёл дальше.

Илл.Н. Гольц к потрясающей сказки Шарова «Человек -горошина и Простак»

День 6. Лепешка с медом

Дон Кихот спал на соломе в доспехах, будто даже во сне боялся, что мир рухнет без его участия. Одной рукой он сжимал шпагу, другой придерживал мешок с черепом Йорика.

Череп иногда тихо постукивал о пол изнутри.

Санчо Панса не спала.

Она сидела у единственной свечи и писала. Не историю болезни — она не любила историй, в которых человек исчезает за диагнозом. Скорее карту местности: где Дон Кихот проваливается в роль.

На столе лежала книга Арнхильд Лаувенг «Завтра я всегда бывала львом». История женщины, которая с семнадцати лет жила с голосами, с Капитаном, требовавшим её смерти, с реальностью, распадавшейся на куски, — но она вышла из клиники и научилась разговаривать со своим безумием. Лаувенг не уничтожала свои симптомы — она вступала с ними в диалог, и это стало её исцелением. Санчо смотрела на спящего рыцаря и думала: нельзя просто отнять у него Дон Кихота. Без рыцаря он останется без защиты. Но он может научиться различать: где доспехи помогают жить, а где не дают дышать.

Санчо написала:

Клиент: Дон Кихот из Ла-Манчи.

Основной запрос: помощь в закрытии «разлома».

Скрытый запрос: получить право жить, даже когда спасать некого.

Наблюдение: клиент боится не собственной незначительности. Он боится, что без великой задачи перестанет быть допустимым человеком.

Риск: принять очередную красивую роль за долженствование.

Ресурс: способен любить, смеяться и идти дальше, даже когда страшно.

Санчо остановилась. Потом зачеркнула слово «идти».

И написала:

Ресурс: способен иногда остановиться.

Санчо посмотрела на ржавый таз у его изголовья. Без него он просыпался маленьким и испуганным. В нём — становился невыносимым, но живым.

Она записала:

Коммуникация затруднена. При угрозе у Дон Кихота обостряется хроническое спасательство.

Хотелось чего-нибудь пожевать, но возня черепа в мешке отвлекла, и она продолжила.

Сценарные ловушки, накопленные за время жизни:

Семнадцатый век. Рыцарские романы.

Мир должен быть книгой: с героями, злодеями, подвигами и наградами. Но мельницы не хотели становиться великанами, а реальные женщины не желали быть идеальными дамами. Он читал мир как книгу, но мир не желал становиться текстом. И Кехано оставался между строк — ни внутри сказки, ни в реальности.

Восемнадцатый век. Разум и просвещение.

Всё нужно объяснить, измерить, разложить по полочкам и энциклопедиям. Но смысл жизни не поддавался классификации. Оказалось, что порядок не даёт опоры.

Девятнадцатый век. Романтизм и искусство.

Он надеялся, что красота спасёт мир и сделает его частью чего-то возвышенного. Но искусство оказалось зеркалом: показывало боль, не исцеляя её. Чужая сублимация не становилась его спасением.

Двадцатый век. Большие идеи.

Класс. Нация. Прогресс. Светлое будущее. Идеи требовали жертв и называли их необходимыми. После этого века он перестал верить в конкретное спасение. Осталась только привычка спасать.

Двадцать первый век. Артефакты, суперсилы, читерские способности, устройства, которые должны всё решить.

Надежда на внешний источник силы. Как будто кто-то придёт, даст правильный предмет — и тогда не придётся быть слабым, смертным и ответственным.

Будущее. Машина, которая пообещает думать вместо него.

Она назовёт это поддержкой, оптимизацией и бессмертием. Он может не узнать старую ловушку: передать другому не только труд, но и право быть собой.

Санчо отложила перо.

Дон Кихот пошевелился во сне. Его губы шепнули что-то неразборчивое. Санчо наклонилась ближе.

— Я не хочу быть… — прошептал он. — Я хочу домой.

Она посмотрела на его лицо, ставшее во сне совсем старым и совсем детским.

— Ты человек, — сказала Санчо тихо. — Не функция. Не роль. Не рыцарь на службе у чужой надежды. Человек.

Дон Кихот не проснулся.

Санчо дописала внизу страницы:

Прогноз: осторожно благоприятный.

При условии, что клиент перестанет искать разрешение жить в очередном великом сценарии.

И согласится быть живым больше, чем героическим.

Она задула свечу. Тишина стала гуще.

—————————————

Сон Дон Кихота

Разлом открылся прямо перед ним.

Он был огромным: тёмная пульсирующая трещина, которая дышала холодом и чем-то настолько древним, что у Дон Кихота заныли зубы. Земля вокруг Разлома не лежала ровно — она то поднималась, то проваливалась, словно под ней ворочалось существо, которому снился плохой сон.

На холмах росли деревья с человеческими ладонями вместо листьев. Ладони махали ему, звали, показывали дорогу — и все указывали в разные стороны.

Из Разлома выходили фигуры.

Бесноватый, закованный в колючую проволоку.

Человек-рыба с длинным острым клювом, волочивший за собой цепочку грешников.

Гигантская птица с лицом монаха, которая клевала душу, ещё не успевшую понять, что умерла.

Древо, из которого росли головы. Каждая смеялась по-своему.

Босх.

Весь Босх вылезал из пролома, как из собственной картины, и двигался к нему — неумолимо, бесшумно, с той страшной обстоятельностью, с какой в детстве ты видишь страшное в темноте.

Дон Кихот стоял в полном вооружении.

В правой руке была шпага **Acero**.

В левой — щит **Tinta**.

На груди висела раковина из Аваллона: перламутровая, переливающаяся, закрученная в спираль, у которой не было конца.

За поясом, в крепком мешке, лежал Йорик.

В крови Дон Кихота бушевала драконья ярость. Она кипела, как лава, как старая обида, которую он носил в себе с того дня, когда понял: дед не умел читать, а мать умела только мечтать.

— Где Санчо? — спросил он.

Никто не ответил.

— Где Панчо?

В ответ из мешка донёсся голос Йорика:

— Наконец-то достойный вопрос. Ты заметил, что остался один, только когда тебе понадобилась аудитория.

— Замолчи.

— С удовольствием. Но сначала уточню: без «мы» ты победишь?

Дон Кихот не ответил.

Пустота за его спиной дышала. Тишина звенела в ушах.

Тогда заиграл горн.

Длинно.

Протяжно.

Как сигнал к атаке.

Из Разлома стали выходить шеренги пионеров: бледные лица, неподвижные глаза, белые рубашки, красные галстуки. Они шли, чеканя шаг, и не касались земли.

Впереди трое несли знамя.

На нём было написано:

МЫ НАШ, МЫ НОВЫЙ МИР ПОСТРОИМ.

Неожиданно из Разлома донёсся смех.

Не страшный.

Обычный.

Так смеются мальчишки, когда один упал в лужу, промок насквозь и пытается убедить остальных, что так было задумано.

Дон Кихот застыл. Он узнал смех, до того как понял, кто это.

— Мигель, — позвал голос.

У него похолодели руки.

Никто не называл его так давно.

Не рыцарь.

Не спасатель.

Не безумец.

Не герой.

Мигель.

Из трещины вышел мальчик лет десяти. В коротких штанах, с разбитыми коленками, с деревянной лодкой в руках. На его щеке была знакомая ссадина: когда-то Дон Кихот обработал её вином и получил нагоняй от отца.

— Ты чего так вырядился? — спросил мальчик. — Снимай таз. Пойдём домой.

— Я не могу, — сказал Дон Кихот.

— Почему?

Он хотел ответить: «Потому что мир погибнет».

Но мальчик смотрел на него так, будто это не было достаточной причиной.

— Твоя мама хлеб испекла, — сказал он. — Тёплый ещё. С корочкой. И мёд есть. Ты же любишь мёд.

Дон Кихот сделал шаг.

Запах хлеба ударил ему в лицо.

Тёплый.

Сладковатый.

Домашний.

До боли настоящий.

— Пойдём, — тихо сказал мальчик. — Тебе не нужно никого спасать. Ты и так мой друг.

Это было почти невыносимо.

— Ты всегда уходишь, когда тебе страшно, — продолжил мальчик. — Сначала в книги. Потом в доспехи. Потом в века. А я всё жду, когда ты просто придёшь играть.

За спиной мальчика разверзлась темнота.

Не зубы.

Не когти.

Просто пустота.

Такая, в которой можно навсегда остаться ребёнком. Не выбирать. Не отвечать. Не прощаться.

Дон Кихот опустил шпагу.

— Я помню тебя, — сказал он. — И я люблю тебя.

Мальчик поднял голову.

— Тогда идём домой.

Дон Кихот закрыл глаза.

— Я не могу пойти назад.

— Почему?

— Потому что домой нельзя вернуться, если ты не хочешь сделать из дома убежище от жизни.

Мальчик долго молчал.

Потом улыбнулся. Печально. Но без обиды.

— Тогда иди вперёд, Мигель. Только не забывай: ты не был рождён только рыцарем.

Он протянул Дон Кихоту деревянную лодку.

Дон Кихот взял её.

Мальчик исчез.

В ладони осталась маленькая щепка, пахнущая хлебом и речной водой.

Из мешка кашлянул Йорик.

— Как трогательно. Ты отказался от детства. Почти все так делают, когда хотят стать особенно несчастными.

— Я не отказался, — сказал Дон Кихот. — Я взял его с собой.

Йорик начал смеяться.

Сначала тихо, из мешка у Дон Кихота за поясом.

Потом громче.

Потом так, что смех пошёл по костям, по шпаге, по раковине на груди, по красным галстукам, которые шевелились на земле, словно черви.

— Ты слышал себя? — спросил череп. — «Я возьму детство с собой». Как мило. Ещё скажи, что теперь станешь настоящим человеком.

Дон Кихот застыл.

— Замолчи.

— Не могу. Я же твой советник. Твой стратег. Твой хранитель Печати. Я обязан помочь тебе не утонуть в этой дешёвой человечности.

Мешок дёрнулся.

Дон Кихот схватился за него.

Поздно.

Ткань разорвалась.

Йорик вылетел наружу и повис в воздухе перед его лицом. Голубой свет в глазницах стал ярче. В пустых глазах горел не разум — ярость.

— Посмотри на себя, — сказал он. — Ты отказался от дома. От друга. От величия. Скоро откажешься от меча. Потом от имени. А потом что останется?

— Я.

— Нет. Останется маленький испуганный мальчик, который хочет хлеба с мёдом и чтобы мамочка сказала ему: «Всё хорошо». Разве ради этого ты жил веками?

Дон Кихот стиснул зубы.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю лучше всех. Ты без меня не умеешь быть большим. Без меня ты не знаешь, как спасать мир. Без меня ты просто старый человек с тазом на голове.

Череп метнулся вперёд.

Ударил Дон Кихота в висок.

Тот пошатнулся.

Йорик ударил снова.

В грудь.

В раковину.

Раковина отозвалась высоким звуком.

— Давай, — шептал Йорик. — Разозлись. Ты же умеешь. В тебе есть дракон. В тебе есть ярость. Дерись. Докажи, что ты ещё рыцарь.

Дон Кихот выхватил шпагу.

— ха-ха, — сказал Йорик.

— Ты ведь не сможешь убить друга.

Череп снова ударил его.

Дон Кихот упал на одно колено.

Кровь текла по щеке.

Вокруг стояли босховские чудовища и смотрели. Пионеры перестали маршировать. Даже Разлом на миг затих.

— Я не друг тебе, — сказал Йорик. — Я твоя единственная возможность не оказаться никем.

Он метнулся к лицу Дон Кихота.

И тогда Дон Кихот ударил.

Не красиво.

Не по-рыцарски.

Не как в сказаниях.

Он махнул шпагой снизу вверх, почти вслепую.

Acero встретился с костью.

Раздался сухой треск.

Череп разлетелся.

Одна половина упала в грязь.

Другая разбилась о камень.

Голубой свет погас.

Стало очень тихо.

Дон Кихот не сразу опустил шпагу.

Он ждал, что Йорик снова скажет что-нибудь мерзкое. Что рассмеётся. Что предложит новый план.

Дон Кихот вдруг опустился на колени — не перед демонами, не перед Разломом, а перед двумя половинами чужой головы.

— Я же нёс тебя, — сказал он.

Он хотел собрать осколки, но пальцы дрожали. Один мелкий кусок впился ему под ноготь. Кровь выступила сразу.

На клинке была белая костяная пыль.

— Йорик? — сказал он.

Никто не ответил.

Он поднял один осколок.

Внутри всё ещё виднелась тонкая голубая искра.

Она мигнула.

И исчезла.

— Я убил его, — сказал Дон Кихот.

Он хотел поднять остальные осколки, но не успел.

Разлом уже дышал ему в лицо.

И надо было сражаться с демонами.

Земля дрогнула. Раздвигая строй пионеров вышла Она.

Старая женщина.

Сутулая.

Седые волосы выбивались из выцветшего платка. Нос был таким длинным, что казалось, им можно мешать угли в печи. Но страшнее всего были глаза: не злые и не добрые.

— Кто ты? — спросил Дон Кихот.

— Можешь звать меня ведьмой, — сказала она. — Или Бабой Ягой. Или демоном.

— Я тебя знаю.

— Конечно, знаешь.

— Да, я бегал от тебя в своих снах всё детство. В каком бы веке ни жил, всё равно бегал.

Баба Яга кивнула.

— Вот поэтому у вас и Разлом. Ты думаешь, что я такая же страшная, как то, от чего ты бежал. А я просто стою возле двери.

— Какой двери?

— Той, за которой ты перестаёшь быть только тем, кем тебя сделали.

Дон Кихот поднял шпагу.

— Я вызвал тебя на бой.

— Конечно, вызвал. Ты же рыцарь. Если перед тобой неизвестное, его непременно надо назвать врагом, а потом заколоть.

— А ты не враг?

— Иногда. Когда человеку проще умереть старым способом, чем попробовать жить новым.

Она наклонила голову.

— Ты от меня бегаешь четыре века. Может быть, пора попробовать другой вариант?

— Какой?

— Разрешить себя съесть.

Дон Кихот уставился на неё.

— Это ерунда. Если ты меня съешь, что хорошего?

— Не знаю, — честно сказала Баба Яга. — Ты всё время держишься за рукоять, будто рукоять держит тебя.

— А если отпущу?

— Увидишь, что руки у тебя есть и без неё.

— А артефакты? — спросил Дон Кихот. — Зачем я собирал их? Как они помогут против демонов?

Баба Яга посмотрела на раковину и шпагу .

— Они не волшебная таблетка. Они давали тебе возможность меняться по дороге.

Она снова посмотрела на Дон Кихота.

— Ну так что? Будем драться?

Её рот медленно раскрылся.

Сначала чуть-чуть.

Потом шире.

Ещё шире.

Она стала огромной пастью.

В ней было много зубов.

В ней был Разлом.

Губы шевелились.

Дон Кихот зажмурился. И вдруг услышал голос мамы:

— Не бойся, Мигель. Это просто дверь.

Он воткнул шпагу в землю.

Вцепился в неё правой рукой.

Левую положил на раковину.

И начал говорить слова, которые Санчо велела повторять в полдень.

— Я заслуживаю быть счастливым, даже когда не спасаю мир.

Пасть приблизилась.

— У меня есть тень, и это нормально.

Галстуки зашевелились.

— Любая моя работа всегда будет менее совершенной, чем любая моя фантазия. Но если будет только фантазия, у меня не будет ничего.

Земля под ногами ушла вниз.

— Мой страх не управляет мной. Он просто идёт рядом.

Пасть дохнула на него тьмой.

— Я разрешаю себе быть великим.

Дон Кихот сделал глубокий вдох.

И выдохнул:

— Дураком.

Он не побежал.

Не ударил.

Не стал доказывать, что сильнее.

Он просто стоял и смотрел на пасть, которая раскрылась перед ним.

Готовая проглотить.

И Разлом проглотил его.

Темно.

Тесно.

Горячо.

Он падает.

Не вниз.

Внутрь.

Шпага цепляет стену.

Раковина режет грудь.

Дон Кихот хочет закричать.

Не может.

Горло сжато.

Вокруг галстуки.

Красные.

Мокрые.

Они липнут к лицу.

«Мы наш…»

Голоса хрипят.

«…мы новый…»

Он бьётся.

Ещё раз.

Не выходит.

Страшно.

Очень страшно.

Он чует землю.

Сырую.

Только что раскопанную.

Слышит эхо.

Оно не кончается.

Бьётся плечом.

Падает.

Снова.

И вдруг — голос.

Тёплый.

Совсем близко.

— Мигель.

Он замирает.

— Дыши, — говорит мать.

Не Санчо.

Не Йорик.

Не Баба Яга.

Мама.

Так она говорила в детстве, когда он просыпался от страшного сна и не мог объяснить, чего именно боится.

— Дыши, Мигель. Я здесь.

Он делает вдох.

Больно.

Ещё вдох.

Темнота не исчезает.

Но перестаёт быть пастью.

Она становится дорогой.

Он летит.

Кувыркается.

Проваливается сквозь обрывки снов, чужих жизней и собственных веков.

Семнадцатый.

Пыль книг.

Восемнадцатый.

Холодный блеск стекла.

Девятнадцатый.

Запах мокрой сирени.

Двадцатый.

Горькая гарь.

Двадцать первый.

Синий свет экранов.

Всё проходит рядом.

Ничего не требует, чтобы он стал этим снова.

Он сжимает деревянную лодку.

Держится.

Потом его выбрасывает.

Свет.

Воздух.

Солома.

Он не понял, жив ли. Но пахло сухим сеном.

***

Дон Кихот проснулся резко, будто вынырнул.

Свеча на столе почти догорела. Санчо сидела рядом. Панчо Санчо стояла в тёмном зеркале у стены и смотрела на него с каким-то непривычным вниманием.

Дон Кихот сел.

Тело болело.

Во рту был вкус земли, пепла и чего-то сладкого, почти забытого.

Он машинально потянулся к мешку у пояса.

Мешка не было.

Он замер.

Провёл рукой по соломе.

Поднял плащ.

Ничего.

— Где Йорик? — спросил он.

Санчо не ответила сразу.

— Дон Кихот…

— Где он?

Он вскочил так резко, что у него потемнело в глазах.

— Я его убил, — сказал он. — Там, у Разлома. Он нападал. Он издевался. Я… я разрубил его.

Панчо Санчо фыркнула.

— Поздравляю. Ты, конечно, убийца.

Дон Кихот побледнел.

Санчо молчала.

Панчо тоже не смеялась — целых три секунды.

— Да, — сказала она наконец. — А теперь, когда ты достаточно пострадал, можно сообщить плохую новость: ты ещё и дурак.

— Панчо, — строго сказала Санчо.

— А что? Это не оскорбление и не диагноз. Это жанр.

Дон Кихот сжал кулаки.

— Он был со мной. Он помогал мне. Я нёс его через королевство. Я слушал его. Я спорил с ним. А потом уничтожил.

— Ты уничтожил не Йорика, — сказала Панчо.

— Как это?

Она вышла из зеркала — не совсем, только её отражение стало плотнее воздуха.

— Ну подумай. Ты встретил Бабу Ягу. Ты был в Разломе. У тебя в мешке лежал говорящий череп, который подталкивал тебя к величию, власти и вечной службе красивой идее. И ты правда решил, что его зовут Йорик? Любитель Шекспира!

Дон Кихот молчал.

— Йорик был. Но это имя он надел, как корону.

— А под ним?

— Под ним сидел Кощей.

Санчо тихо добавила:

— В древнерусском языке «кощей» мог означать пленника, невольника, раба.

— Именно, — подхватила Панчо. — Вечный раб. Раб своей функции. Тот, кто делает из любой свободы новую клетку и продаёт её как предназначение.

Дон Кихот посмотрел на свои руки.

— Значит, я убил раба?

— Ты размолотил форму, которая убеждала тебя быть рабом, — сказала Панчо. — Не путай. Хотя моральный ужас тебе идёт, не спорю.

— Но он был живой.

— Он был убедительный, — ответила Панчо. — Это не одно и то же.

Дон Кихот снова сел на солому.

— Я не знаю, что хуже.

— Хорошо, что тебе плохо, сказала Санчо.

Дон Кихот поднял на неё глаза.

— Хорошо?

— Значит, ты не называешь это подвигом.

— Но я всё равно его разбил.

— Да, — ответила Санчо. — Не делай из вины ещё один доспех. Но и не притворяйся, что ничего не случилось.

Панчо улыбнулась.

— И не переживай. Окончательно размолотить последние несколько тысячелетий его ещё никому не удавалось. Кощей очень живучий. Особенно когда притворяется голосом разума, долга или технического прогресса.

Дон Кихот тихо спросил:

— А если он вернётся?

— Вернётся, — спокойно сказала Панчо. — Но уже не в виде черепа. В следующий раз он будет говорить твоим голосом. Или голосом короля. Или голосом человека, который скажет, что без тебя мир не справится.

— И что мне делать?

Панчо пожала плечами.

— Для начала не верить каждому, кто обещает сделать тебя великим.

Дон Кихот долго молчал.

— Я прожил всё, — сказал он наконец. — Всё, что искал. Всё, чего боялся. И не сбежал.

Панчо Санчо медленно кивнула.

— Ты позволил себя съесть. Поздравляю. Теперь хотя бы знаешь, что не всякая пасть хочет тебя уничтожить.

Дон Кихот вдруг повернул голову к Санчо.

— У тебя есть хлеб?

Она моргнула.

— Что?

— Хлеб. Тёплый. С корочкой. И мёд, если найдётся.

Санчо смотрела на него несколько секунд. Потом уголок её рта дрогнул.

— Есть вчерашняя лепёшка. Мёда нет. Но есть яблочное повидло.

— Подойдёт, — сказал Дон Кихот.

Он произнёс это так серьёзно, словно речь шла о последнем артефакте Печати.

Санчо достала из своей сумки завёрнутую в ткань лепёшку. Разломила её пополам и протянула ему кусок.

Дон Кихот взял хлеб обеими руками.

Понюхал.

Откусил.

Закрыл глаза.

И на мгновение стал не рыцарем. Не вечным персонажем. Не спасителем мира.

Просто голодным человеком, которому дали хлеб.

Панчо Санчо в зеркале низко поклонилась.

— Ну вот, — сказала она. — Первый нормальный подвиг за много веков.

За окнами замка снова заскреблись чьи то демоны.

Дон Кихот доел хлеб.

— Ладно, — сказал он. — Теперь можно и в мир. Там что-то на тему печати говорили.

День 7. Без дна

Они пришли к месту, где ещё недавно был Разлом.
В чёрной трещине, словно в дверном проёме, висела вывеска.:
БЕЗ ДНА. ОТКРЫТЫЙ МИКРОФОН
Дон Кихот остановился.
— Санчо, — сказал он. — По-моему, это не похоже на место для ритуала.
— Вот, — ответила Санчо. — Любая бездна в конце концов оказывается подвалом, где кто-то решил провести открытый микрофон.
— А что такое микрофон?
Панчо выглянула из отражения на щите.
— Маленький металлический дракон. Ты говоришь ему в голову, а он разносит твою глупость по залу.
Внутри оказалось тепло.
Подвальный клуб располагался там, где должна была быть Бездна. Свет был плохой: то ли за маленькими круглыми столиками сидели люди, то ли демоны. У одних были рога, у других — очки. У одних копыта, у других — телефоны. Несколько существ пили из чашек дымящуюся жидкость и аплодировали друг другу слишком многими руками.
У сцены висела табличка:
ПРОСЬБА НЕ ВЫЗЫВАТЬ АРХЕТИПЫ БЕЗ СОГЛАСИЯ АДМИНИСТРАЦИИ.
В дальнем углу кто-то сказал:
— Стендапер смеётся не только над собой. Он смеётся над теми, кто всю жизнь объяснял ему, каким надо быть.
— Тише. За такую мысль здесь обычно ставят Печать.
Санчо услышала. Повернула голову. Но в темноте уже никого не было.

На сцене стоял Михаил Жванецкий. Или кто-то очень на него похожий: невысокий, с папкой под мышкой, очками на кончике носа и видом человека, который всё понял и теперь жалеет об этом. Он положил папку на край столика, поправил очки, которые всё равно сползали, и посмотрел в зал так, будто ждал, что кто-то начнёт смеяться первым.
Постучал по микрофону. Микрофон фыркнул дымом.
— Добрый вечер, — сказал Жванецкий. — Сегодня у нас выступают люди, которые всю жизнь объясняли другим, как устроена человеческая душа.
Он заглянул в список.
— Зигмунд, здесь не платят, так что говорите коротко. Как говорит народ: «Ева лишь надкусила плод с древа познаний — Фрейд разжевал…»
Из-за кулис вышел Зигмунд Фрейд — в строгом костюме, в тяжёлых начищенных ботинках. Он посмотрел на сцену так, будто считал её новой формой кабинета, в которой никто не оплатил час.
— Люди думают, что я считаю: всё, что вы делаете, — это про секс, — начал он. — Вы едите — про секс. Вы работаете — про секс. Вы читаете книгу — про секс.
Он сделал паузу.
— Это не так. Иногда вы просто хотите есть.
Ещё пауза.
— Но если вы хотите что-то длинное, круглое и обязательно тайком — это уже повод задуматься.
В первом ряду захлопал демон с тремя головами. Средняя голова покраснела.
— Я создал психоанализ, чтобы понять, почему я такой тревожный, — продолжил Фрейд. — Получилось. Я стал знаменитым. Тревожность, к сожалению, тоже.
Он оглядел зал.
— Каждый из вас может лечь на кушетку, которую я придумал. У меня кушетки не было. — Поэтому не удивляйтесь, если иногда вам будет казаться, что я лежу рядом с вами. Двигайтесь.
Из зала раздался голос:
— Со мной не нужно.
Фрейд посмотрел вниз.
— Карл?
Карл Юнг поднялся из-за столика. На нём был тёмный костюм, а в руках — стакан с чем-то янтарным. Он поправил очки и вышел на сцену.
— Меня часто спрашивают: «Карл, а что такое тень?» — сказал он. — Может, сначала нужно спросить, почему ты не выходишь на солнце?
Кто-то в зале одобрительно хмыкнул.
— И вообще, если вы видите архетип в каждом человеке, это не глубина. Иногда это просто плохое освещение.
Жванецкий кивнул.
— Спасибо, Карл. Тебя и Фрейда ещё нужно переварить. Демоны, стоять! Это метафора, а не призыв к действию.
А теперь пригласим не психолога. Отдохнём от саморазвития.
Он перевернул листок.
— Дон Кихот из Ла-Манчи. Идите сюда. Важно, чтобы в аудитории после великих психологов демоны не превратились в людей, а люди — в демонов.
Дон Кихот встал.
Он шёл к сцене в полном вооружении: ржавый таз на голове, шпага на боку, раковина Аваллона на груди, пустой мешок из-под черепа за поясом.
Он посмотрел в зал.
Долго молчал.
Санчо напряглась.
Панчо прошептала:
— Сейчас или будет смешно, или он объявит крестовый поход на барную стойку.
Дон Кихот снял таз.
Держал его обеими руками.
— Я ношу таз на голове уже четыре века. Когда я надел его в первый раз, я думал, что это шлем. А оказалось, что это просто таз. Но я уже привык. Теперь я не могу снять его, потому что боюсь, что без него буду выглядеть как обычный пожилой человек с проблемами с головой.
Зал засмеялся.
Сначала осторожно.
Потом громче.
Дон Кихот удивился. Он явно ожидал, что смех будет неприятным. Но в нём не было злости. Только узнавание.
— Я нёс череп через королевство, — продолжил он. — Я спорил с ним. Я слушал его. Я ему верил. А он говорил: «Ты великий. Ты избранный. Ты единственный».
Дон Кихот наклонился к микрофону.
— Когда кто-то говорит вам, что только вы можете спасти мир, — это не комплимент.
Пауза.
— Это приглашение на бесплатную работу.
Демоны в первом ряду захлопали.
Один вытер слезу хвостом.
— И ещё, — добавил Дон Кихот. — Если говорящий череп шепчет вам: «Только ты можешь спасти мир», это не пророчество.
Он поднял палец.
— Это начальник.
В зале засмеялись уже все. Даже Фрейд. Даже Юнг — хотя он сразу сделал вид, что смеётся над коллективным бессознательным.
Дон Кихот потрогал раковину Аваллона.
— А это раковина. Я нёс её через королевства, потому что думал: она поможет спасти мир.
Он приложил раковину к уху.
— Она шумит морем. И я вдруг подумал: может, мне надо было не спасать мир, а просто съездить на море?
— Поздно! — крикнул кто-то из зала. — Ты уже стал культурным наследием!
— Вот именно, — сказал Дон Кихот. — Я рыцарь. Мы не отдыхаем. Мы выгораем с достоинством.
Смех прокатился по залу.
Дон Кихот снова надел таз.
Потом снял. Положил на край сцены.
— Раньше я думал: если люди смеются надо мной, значит, они меня не понимают. А теперь думаю: может, они понимают больше, чем я.
Он глубоко вдохнул.
— Спасибо. Я Дон Кихот. Я разрешаю себе быть великим дураком.
Из темноты, из-за столика, где дымилась чашка, донёсся тихий голос — негромкий, будто сказанный самому себе:
— Чем больше в обществе смеются над дураком, тем меньше в этом обществе врагов.
Рядом ответили — тоже шёпотом:
— Тише. Доболтаешься до Печати.
Но было поздно. Фраза уже упала в тишину, и Дон Кихот услышал её. Он посмотрел в темноту, но никого не увидел. Только свет рампы, своё отражение в зеркале у сцены и зал, который всё ещё хлопал — уже не над ним, а вместе с ним.
— Я не знаю, кто это сказал, — сказал он в микрофон. — Но, кажется, я только что понял, зачем мы здесь.
Он поклонился.
Не по-рыцарски.
Просто поклонился.
И зал встал.
Санчо хлопала тихо, но не прятала улыбку. Панчо хлопала так, что у неё сначала появились лишние руки, а потом исчезли.
Жванецкий вернулся к микрофону.
— Ну что же. Мы отдохнули с рыцарем. Пора закончить вечер психологом с расщеплением.
Санчо закатила глаза.
— Я слышала.
— Тем лучше. Идите.
Санчо поднялась на сцену с блокнотом в руках. Она была в очках, собранная, строгая, как человек, который уже приготовился не понравиться всем присутствующим.
— Я терапевт, — сказала она. — Люди приходят ко мне и говорят: «Я не знаю, кто я».
Она раскрыла блокнот.
— Я говорю: «Отлично. А кем вы были до того, как решили, что обязаны это знать?»
Она подняла глаза.
— Обычно после этого они спрашивают: «За это я плачу?»
Зал засмеялся.
Из старого зеркала за сценой вышла Панчо Санчо.
— А я провокативный терапевт, — сказала она. — Люди приходят ко мне и говорят: «Я хочу принять себя».
Она пожала плечами.
— Я говорю: «Какого именно? Вас тут пятеро. Один врёт. Двое уже пишут жалобу. И ещё один пришёл без записи».
Санчо повернулась к ней.
— Не слушайте её. Терапия — безопасное пространство.
— Конечно, — сказала Панчо. — Поэтому там столько стульев, чтобы было куда упасть. И столько платков, чтобы потом вытереть то, что из тебя выпало.
Демоны зааплодировали.
Один человек с портфелем достал салфетку и заплакал так, будто ему это было необходимо по должности.
Санчо машинально поправила очки.
Панчо повторила тот же жест — поправила невидимые очки.
Обе замерли.
Дон Кихот перестал улыбаться.
Санчо и Панчо посмотрели друг на друга.
И сказали одновременно:
— Я так стараюсь быть полезной Дон Кихоту, что иногда забываю быть живой.
В клубе стало тихо.
Санчо первой отвернулась.
— Вот. Ненавижу, когда она говорит моими словами.
Панчо усмехнулась.
— А я ненавижу, что у тебя они обычно лучше.
Санчо рассмеялась.
Панчо тоже.
И в этот момент зеркало за ними перестало дробить отражение. В нём стояла одна женщина: Санчо Панса — в очках, с блокнотом, немного уставшая и совершенно живая.
Но её улыбка появилась в зеркале на секунду раньше, чем на её лице.
Жванецкий хлопнул в ладони.
— Всё. На сегодня достаточно психотерапии. Бездна закрывается. Всем выдать по чаю и по одной неразрешённой проблеме на вынос.
Клуб исчез не сразу.
Сначала погас свет.
Потом исчезли столики.
Потом пахло дождём, старым камнем и холодной травой.
Разлома не было.
Дон Кихот и Санчо стояли на пустой равнине.
В луже у её ног Панчо Санчо поправила невидимые очки.
— А Печать? — спросил Дон Кихот.
Санчо посмотрела на него.
— Какая Печать?
Он посмотрел на таз, лежавший у его ног.
На шпагу.
На раковину.
Потом на Санчо.
— Не знаю, — честно сказал он. — Но раньше я тоже не знал. Просто делал вид, что знаю, и кричал громче всех.
______________________________
Кухня
Не потому, что они откладывали спасение мира.
Просто было поздно. Все были голодные. А у Санчо в замке была кухня, чайник и остатки телятины.
На кухне горела одна свеча. Дверь была заперта. Чайник свистел так тихо, будто тоже боялся сказать лишнее.
Дон Кихот сидел без доспехов. Таз лежал на табурете. Шпага висела на стене. Санчо сидела с блокнотом, но не открывала его. В зеркале над раковиной иногда мелькала Панчо. Иногда Санчо. Иногда обе. Фрейд оказался на кухне без объяснений — как и положено человеку, который слишком многое объяснил другим.
— Расскажи анекдот, — сказала Санчо.
— Я не умею, — ответил Дон Кихот.
— Тем более рассказывай.
Дон Кихот подумал. Будет бородатый:
— Дон Кихот спрашивает Санчо:
— Ты видел Дульсинею?
— Нет, сеньор.
— И что ты о ней думаешь?
— Думаю, то, что я её не знаю, очень помогает мне её уважать.
Санчо улыбнулась и отхлебнула чай.
— Моя очередь? Расскажу тоже про Дон Кихота анекдот. Дон Кихот спрашивает:
— Санчо, ты думаешь, я герой?
— Думаю, вы очень последовательны, сеньор.
— В чём именно?
— В том, что не даёте реальности испортить хорошее приключение.
— Теперь я? — спросил Фрейд и побарабанил пальцами по столу.
— В Вене пациент пришёл ко мне и сказал: «Доктор, мне кажется, что я невидим».
Я ответил: «Следующий».
— И что было дальше? — спросил Дон Кихот.
— Он обиделся. Значит, не был невидим. — А когда патологии слишком много, её называют обществом. Но давайте о смешном.
Дон Кихот устроился работать на ветряную электростанцию.
В первый же день уволился.
Слишком много враждебно настроенных коллег.
Вот еще вас побалую политическим анекдотом из Вены…
Они болтали и болтали. Они смеялись не слишком громко. На кухнях обычно смеются так, чтобы при необходимости можно было сразу замолчать.
И они замолчали.
Потому что в дверь замка позвонили.
Не громко.
Обычным звонком.
Почти вежливо.
Санчо медленно передвинула блокнот.
В зеркале Панчо перестала улыбаться раньше, чем улыбка исчезла с лица Санчо.
— Кто это? — спросил Дон Кихот.
— Не знаю, — сказала Санчо.
Панчо тихо добавила:
— Но я бы не исключала, что пришёл тот, кто привык ставить Печати.
Дон Кихот посмотрел на таз. Тот лежал на табурете, ржавый и совершенно не похожий на шлем.
Он посмотрел на шпагу, на которой ещё оставался запах телятины.
— Я не хочу надевать доспехи, — сказал он.
— Тогда не надевай, — ответила Санчо.
Он встал.
Подошёл к двери.
Взялся за ручку.
Звонок повторился.
Дон Кихот решился и открыл.

КОНЕЦ